Глазастая долго наблюдала за работой и один раз протянула руку к черепу; я показал привычное «не трогай», и она не стала спорить. Валун подошёл позже, понюхал кость и ушёл к еде. Окружающих интересовали запах, огонь и необычный предмет; зачем я возился с мёртвой головой столько времени, они понять не могли.

Через несколько дней группа оказалась возле сухого каменистого выступа, хорошо заметного с обычного маршрута. Дождевая вода стекала в стороне, поэтому сложенные здесь камни имели больше шансов пережить сильные ливни. Я задержался, подобрал подходящие обломки и сложил знакомую пирамидку, немного изменив верхний ряд, чтобы подготовленный череп Хриплой лежал устойчиво. Затем отошёл, проверил знак с двух направлений и вернулся к группе, снова поправив на ходу перевязь с повреждённым черепом, который когда-то оставила Счастье.

9

Первые признаки старости проявились на привычных маршрутах. Подъём, который раньше проходил без остановки, начал требовать передышки. После долгого дня кисти медленнее восстанавливались, а на холодных утренних переходах один палец некоторое время плохо сгибался. Некоторые зубы начали болеть после твёрдой пищи и заставляли жевать другой стороной.

Щёлк и Глазастая к тому времени давно стали взрослыми. Щёлк всё ещё предпочитал тяжёлую работу и по привычке выбирал ударник почти на глаз, но теперь часто попадал достаточно хорошо с первого или второго раза. Глазастая стала лучше всех в группе находить подходящую поверхность на незнакомом камне. Иногда рядом с ней сидели подростки и повторяли удары, причём я уже не имел к этому никакого отношения.

Навык всё ещё держался ненадёжно: после неудачного сезона часть группы могла уйти в другое место, хороший каменный участок становился недоступным, один способ забывался, другой упрощался до случайного разбивания. Я слишком часто видел, как полезное действие сохранялось у нескольких родственников и исчезало уже у следующего поколения, чтобы считать нынешний результат устойчивым.

Однажды я пришёл к месту разделки позже остальных и увидел возле Глазастой два свежих скола, которых утром там не было. Молодой родственник сидел рядом и повторял движения Щёлка, а Глазастая передала ему удачный ударник и дождалась следующей попытки. Я остался в стороне, пока молодой неудачно ударил, повернул камень после короткого жеста Глазастой и попробовал ещё раз; впервые за эту жизнь мне действительно нечего было им показывать.

Старые воспоминания всё чаще не совпадали с тем, что я видел вокруг. На дальнем переходе я однажды остановился возле открытой полосы и несколько минут пытался понять, почему место кажется незнакомым. Только потом вспомнил, что много жизней назад здесь была влажная ложбина с древесной полосой, вдоль которой группа могла идти почти не выходя на солнце. Теперь остались трава, редкий кустарник и сухое понижение, в котором вода задерживалась только после сильных дождей.

Вечером я рассказал об этом черепу. Счастье в моём воображении спросила, зачем мы вообще продолжаем узнавать места, если они всё равно меняются. Я показал, что иначе не нашёл бы её пирамидку. В воображаемом ответе Счастье указала на найденную мной пирамидку и на этом сочла вопрос исчерпанным.

Я раздражённо показал, что собеседница опять говорит ровно то, что удобно мне, и заставил её возразить уже так, как сам отвечать не хотел. Пальцы на одном редком жесте дважды заняли неправильное положение; я остановился, восстановил движение по памяти и повторил всю фразу сначала, не заменяя трудный участок коротким знаком. Потом рассказал о Щёлке, о детёныше, который сегодня разбил палец, о старом кормовом месте и о том, стоит ли идти к дальней каменистой гряде. На каждый вопрос придумывал несколько ответов, чтобы Счастье в моей голове не соглашалась со мной автоматически. Несколько следующих гряд не дали ничего, кроме обычных трещин и каменных осыпей, а затем поиски снова растянулись на годы.

10

К месту моей последней пирамидки группа давно не возвращалась, а первая, где я оставил обсидиановый нож, лежала ещё дальше. Я не знал, сохранился ли нож наверху, нашла ли его Счастье, растащили ли камни животные или за прошедшие десятилетия вода успела изменить даже защищённую расщелину. Проверять один и тот же знак постоянно не имело смысла: если Счастье придёт, она либо оставит ответ, либо унесёт вещь; если не придёт, мои визиты ничего не изменят.

Поэтому поиск снова состоял из привычных мелочей. Если попадалась хорошая сухая ниша, я заглядывал внутрь; необычно правильная кучка камней на выступе заставляла подойти ближе, а старый череп в защищённом месте становился поводом проверить окружающую площадку. За долгие годы большинство таких остановок заканчивалось ничем.

В тот день я шёл медленно даже для старого тела. Каменистый участок поднимался над более мягкой низиной несколькими трещиноватыми уступами. Родня двигалась ниже, где путь был проще, а я отклонился к скалам только потому, что сверху заметил несколько камней, слишком ровно лежавших друг на друге.

Сначала мне показалось, что я ошибся: издалека тени между обычными выступами не раз складывались в формы, похожие на уложенные камни. Я прошёл немного вдоль основания и посмотрел с другого угла, но камни по-прежнему оставались сложенными, а выше них темнел округлый предмет. Сердце забилось настолько часто, что пришлось остановиться не из-за возраста. Я никогда не строил здесь пирамидку; место находилось в стороне от маршрутов нынешней жизни, а форма наверху слишком хорошо совпадала с нашей системой.

Подъём был опасным даже для молодого тела: скала была разбита трещинами, отдельные блоки лежали на наклонной поверхности, между ними уходила вниз узкая глубокая расщелина. В молодости я прошёл бы участок быстрее. Сейчас я слишком хорошо помнил прежние падения и проверял каждую опору прежде, чем переносить на неё вес. Корпус держал ближе к скале и не пытался сделать широкий шаг там, где можно было подняться в два движения.

Повреждённый череп при подъёме раскачивался и мешал, поэтому я укоротил перевязь и продолжил. Снизу несколько родственников заметили моё отклонение и подали зов; я ответил обычным сигналом, что остаюсь поблизости, хотя причину подъёма всё равно не смог бы объяснить. Чем выше я поднимался, тем отчётливее становилась пирамидка. Камни её основания почти не успели уйти в осыпь, на вершине действительно лежал череп, и до площадки оставалось всего несколько длин тела.

Я проверил очередной блок рукой, убедился, что он не двигается, перенёс на него часть веса и поставил стопу выше. Когда потянулся к следующему выступу, камень под ладонью едва заметно сдвинулся. Я сразу попытался вернуть вес назад, но нижняя опора в тот же момент осела: между блоками посыпалась мелкая крошка, стопа ушла вниз, а камень из-под ладони вышел из щели и покатился по склону.

Второй рукой я успел схватиться за край, но старых пальцев не хватило, чтобы удержать весь вес. Хват сорвался, тело ударилось боком о стенку, перевернулось, ещё раз задело камень и провалилось глубже в расщелину.

Падение остановилось на наклонной площадке между стенками. Первый удар выбил воздух, другой отозвался резкой болью в ноге и спине, и несколько мгновений я не мог вдохнуть. Когда дыхание вернулось, одна нога лежала под неправильным углом, грудь болела при каждом движении, а попытка приподняться оказалась настолько мучительной, что повторять её не имело смысла. Сверху всё ещё проникал свет; пирамидка оставалась где-то над краем, всего в нескольких метрах, но добраться до неё я уже не мог.

Пытаясь найти положение, в котором грудь болела бы меньше, я повернул голову и увидел у противоположной стенки скелет гоминида. Кости ещё не выглядели древними, мелкие элементы местами сохраняли взаимное положение, а возле туловища среди сухого мусора и каменной крошки лежали тёмные спутанные остатки когда-то сплетённой сумки. Из распавшегося материала выступал чёрный край. Сначала я принял его за обычный кусок обсидиана, но затем различил форму основания, старый скол и место, где когда-то сам подправлял повреждённую кромку.