Щёлк однажды уселся рядом и начал копировать меня. Он дождался жеста, который в их собственной системе означал примерно «подойди», повторил его, затем соединил с движением из нашего языка и несколько секунд смотрел на череп, ожидая ответа. Я дал ему кусок корня только за наглость. Через несколько дней тот же смешанный жест появился в просьбе к Глазастой, и она действительно подошла.

Подобные заимствования случались и раньше: родня брала удобное движение, сокращала его и пользовалась в знакомой ситуации, а всё остальное исчезало. Я же в разговорах с черепом намеренно не сокращал длинные фразы, даже когда мысль можно было показать проще: слишком хорошо помнил, как незаметно когда-то потерял письменность.

7

К следующей большой туше Щёлк и Глазастая уже были взрослыми. Группа по-прежнему не колола камень ежедневно, но несколько особей уже иногда получали рабочий скол без моего участия. Валун лучше всех справлялся с тяжёлыми ударами на знакомой плите. Щёлк быстрее подбирал подходящую силу удара, а Глазастая чаще других меняла положение ядра после неудачи и потому реже превращала хорошую заготовку в бесполезный щебень.

Тушу крупного травоядного нашли после спада воды в неглубокой низине. Животное, вероятно, погибло раньше, когда грунт был мягче: одна нога глубоко ушла в высохшую теперь грязь, тело лежало неровно, а часть кожи уже была повреждена птицами и мелкими падальщиками. Запах говорил, что ждать не стоит, но мясо ещё оставалось пригодным.

На этот раз у меня не было обсидианового ножа. Я выбрал один из грубых сколов, который Щёлк получил утром, проверил край и начал с мягкого участка у задней ноги. Работа шла медленнее привычного, зато рядом почти сразу оказалось ещё два режущих камня. Глазастая работала одним, Валун взял природный обломок, найденный возле воды.

Через некоторое время край у Глазастой сломался. Она провела пальцем по оставшейся части, попробовала ещё раз, бросила бесполезный кусок и пошла не вдоль берега в поисках готового острого камня, а к лежавшим неподалёку блокам.

Я видел её боковым зрением и намеренно не вмешивался, пока Глазастая выбирала ядро меньше того, которое взял бы я, положила на плоскую опору и ударила. После первого удара отделилась только крошка, и Глазастая замерла, посмотрела на свежую отметину, повернула камень и попробовала снова. Второй удар дал толстый скол без удобного края. Третий прошёл по другой поверхности, и от ядра отделился крупный кусок с достаточно тонкой кромкой.

Глазастая подняла получившийся скол, проверила край пальцем и вернулась к туше, не бросив в мою сторону даже короткого взгляда и не ожидая следующего показа. Она сразу продолжила резать, а я едва не испортил собственную работу, потому что слишком долго следил за её руками.

Гиен мы услышали прежде, чем увидели. Первый голос пришёл со стороны открытого участка, второй ответил значительно ближе к воде. По знакомым сигналам группа быстро сбилась плотнее, матери оттащили маленьких детёнышей дальше от туши, несколько взрослых подняли палки и камни, а работающих осталось меньше.

Ещё до того, как гиены подошли близко, возле туши лежали уже отделённые крупные куски, а часть мяса молодые отнесли в сторону. У старой протоки в моём подростковом возрасте к этому моменту работа почти остановилась бы из-за нехватки хороших краёв. Теперь Щёлк получил новый возле той же плиты, где работала Глазастая, а Валун после нескольких неудач выбил пригодный кусок из тяжёлого блока.

Гиены всё равно подходили всё ближе и заставляли нас постепенно отходить от туши. Одна подошла слева, отступила после броска и почти сразу вернулась. Другая зашла сзади, где лежала часть вынесенного мяса. Третья несколько раз пробовала приблизиться к молодым. Мы двигались между ними, кричали, бросали камни и теряли время на каждом таком перемещении.

Я держал копьё одной рукой, другой помогал тащить кусок мяса, когда заметил гиену перед собой. Она остановилась достаточно близко, опустила голову и начала смещаться вправо. Я развернул наконечник в её сторону, шагнул навстречу и услышал рычание совсем не оттуда.

Пока я следил за животным перед собой, сбоку меня так резко дёрнуло за перевязь, что ноги ушли из-под тела. Череп ударился о камень, раздался сухой треск, а ремень натянулся поперёк груди. Я увидел пасть возле собственного бедра и только потом понял, что зубы сомкнулись не на мне. Гиена держала выступающую кость вместе с перевязью, мотнула головой и попыталась перехватить неудобный предмет.

Пока гиена пыталась перехватить кость, я успел подтянуть копьё обеими руками и коротко ударил наконечником, не пытаясь загнать его глубоко. Наконечник задел плечо или бок, гиена резко отпустила добычу и отскочила. Валун уже бежал к нам с палкой, за ним кричал Щёлк, и животное не стало проверять второй раз.

Когда животное отскочило, я поднялся осторожно: бедро болело от падения, но зубов на теле не было. Череп висел ниже обычного, один участок кости треснул, перевязь почти перерезало, а глубокие следы зубов пришлись как раз на ту часть, которая при ходьбе лежала возле моего бедра. Гиены продолжали подходить, и группа уже отходила, поэтому я только перехватил повреждённую перевязь, чтобы череп не потерялся, поднял копьё и двинулся вместе со всеми.

Через несколько минут группа окончательно уступила тушу. Несколько взрослых уходили с крупными кусками мяса, часть уже лежала дальше от места разделки, а Щёлк тащил длинную кость, которую не бросил даже во время отхода. Гиены получили остаток туши, но на этот раз мы не уходили почти с пустыми руками.

Позже Щёлк расколол принесённую длинную кость, положив её на плоский камень, выбрал тяжёлый ударник и несколько раз ударил по одному участку. После третьего удара пошла трещина, и Валун попытался отнять открытую половину, получил в ответ резкий сигнал и впервые за долгое время уступил без драки, потому что рядом лежала вторая часть.

Я сидел неподалёку среди разбитых костей и камней. На одних костях оставались порезы, на других — следы сильных ударов, рядом лежали обглоданные гиенами обломки. Вечером я поставил повреждённый череп перед собой и рассказал Счастью прежде всего о Глазастой: её край сломался возле туши, она сама выбрала камень, после неудачного удара повернула его и вернулась с новым сколом, не попросив меня ни о чём.

8

Спустя несколько сезонов умерла Хриплая, которая казалась старой ещё в моём детстве. После давней болезни её голос остался грубым и сиплым, одна кисть плохо сгибалась после старой травмы, а на дальних переходах она всё чаще выбирала путь короче, даже если корм там был хуже. Хриплая не позволяла отнимать у себя пищу, но редко вмешивалась в детские игры и терпела, когда малыши перебирали её шерсть, опирались на неё во время возни или устраивались слишком близко.

В последний сезон она стала заметно меньше есть. Несколько дней держалась рядом с основной группой, потом начала отставать, а однажды утром не поднялась со знакомого места. Родня подходила, трогала тело, нюхала и постепенно расходилась. К полудню рядом остались только две взрослые самки и я.

Когда остальные отошли от тела Хриплой, я решил подготовить её череп для следующего знака Счастью. Ждать, пока тело очистят падальщики, означало зависеть от того, где останутся кости и удастся ли потом найти подходящий череп. Я отделил голову, перенёс к воде и начал работу. Нож оставался у пирамидки Счастья, поэтому мягкие ткани приходилось срезать несколькими хорошими сколами, меняя их по мере затупления. Изнутри приходилось вынимать остатки мозга небольшими порциями, потом отходить к воде, промывать пальцы и возвращаться к работе. Оставить всё как есть означало сохранить запах и пищу для любого животного, которое найдёт пирамидку раньше Счастья.

После промывки я устроил небольшой костёр и долго обжигал череп над углями и у края пламени, постоянно поворачивая его, чтобы жар проходил по всей поверхности, но кость не начинала разрушаться. Время от времени я вынимал череп, счищал обугленные остатки тканей и возвращал к огню. Некоторые участки почернели, внутри перестало оставаться что-либо съедобное, а запах заметно ослабел.