Я смотрел на его работу с такой усмешкой, какую нынешнее лицо почти не умело показывать. Миллионы лет назад я тратил годы, объясняя обезьянам, что твёрдый орех удобнее положить на камень и разбить другим камнем. Потом были бесчисленные жизни, в которых примерно ту же идею приходилось переносить на кости. Теперь нынешняя родня прекрасно понимала удар, опору и пищу внутри твёрдой оболочки; от них требовалось лишь проделать похожее действие без еды между двумя камнями, и именно это почему-то давалось хуже всего. Валун тем временем закончил с костью, облизал пальцы и бросил хороший ударник там же, где сидел; я подобрал камень и понёс с собой, рассчитывая снова использовать его для своих попыток.

3

Саблезубого кота мы встретили в начале следующего сухого периода, когда открытые участки между древесными полосами стали заметно шире. Он появился не из засады, а вышел из низкой растительности достаточно далеко, чтобы взрослые успели его увидеть. Большое тело двигалось спокойно, голова держалась низко, а длинные верхние клыки становились заметны только тогда, когда зверь приоткрывал пасть.

Если бы он выбрал одного отставшего подростка и вышел в нескольких шагах, рассуждать о преимуществах группы было бы поздно. Но сейчас нас разделяло пространство, и коту приходилось решать, стоит ли сокращать его под крики нескольких десятков раздражённых приматов.

Тревожный сигнал прошёл по группе быстро. Матери подтянули детёнышей, взрослые повернулись к опасности. Я поднял длинную палку, которую уже несколько сезонов таскал в открытых местах, Валун схватил толстую ветвь, ещё двое подобрали камни. Кот сделал несколько шагов, остановился и перевёл взгляд с одного двигающегося тела на другое.

Первый бросок оказался коротким, второй камень упал ближе. Когда зверь снова двинулся, Валун рванул вперёд, а несколько взрослых последовали за ним, крича и размахивая ветвями. Теперь кот видел перед собой не отставшую особь, а несколько взрослых, готовых встретить его вместе. Саблезуб не бросился бежать, а лишь отступил, снова остановился, некоторое время шёл параллельно нашему движению, а затем свернул к другой части равнины.

Через два дня я увидел, ради чего животному стоило рисковать значительно сильнее. Мы держались у края редколесья, когда впереди раздались глухой топот и треск растительности. Крупный полорогий зверь выскочил из травы, пронёсся вдоль низины и резко изменил направление, однако саблезуб почти сразу оказался у него сбоку. Он не пытался остановить добычу лоб в лоб, а держался у плеча, несколько раз уходил от рогов и снова сокращал расстояние. Схватка быстро скрылась за кустами, но спустя некоторое время оттуда уже не доносилось топота.

Значительно позже мы подошли настолько, чтобы рассмотреть тушу: кот лежал рядом и ел, не обращая на нас внимания, пока расстояние оставалось большим. Валун дважды сделал несколько шагов вперёд и остановился, когда понял, что никто его не поддерживает. Я тоже не собирался выяснять, откажется ли крупный хищник от десятков килограммов свежего мяса только потому, что мы снова начнём кричать и бросаться камнями. Саблезуб оставался у добычи дольше, чем группа могла позволить себе ждать, и мы ушли раньше него.

4

К зрелости моё тело наконец перестало быть главным ограничением при работе с камнем. Руки оставались не человеческими, но силы хватало, пальцы удерживали заготовку достаточно уверенно, а накопленный за миллионы лет опыт позволял быстро отбрасывать сырьё, из которого ничего хорошего не выйдет. В сумке уже лежали волокна, смола, несколько мелких полезных камней и сухой трут; на ремне висел нож из хорошего обсидиана, а под обмоткой составного копья сидел обсидиановый наконечник, переживший уже одну замену древка.

Обсидиан я нашёл далеко не возле каждого привычного маршрута. Хороший материал приходилось искать, а затем ещё обрабатывать и беречь. Делать такие ножи для всей родни не имело смысла. Один взрослый способен был потерять хороший предмет во время бегства, другой бросал его возле еды, третий оставлял там, где вещь переставала быть полезной в текущую минуту. Я мог потратить неделю на поиски редкого камня, а родственник через несколько часов использования оставить готовый нож возле еды и уйти.

Поэтому я искал способ получать достаточно хороший режущий край из распространённого камня непосредственно тогда, когда рядом оказывалась туша. Как обычно, начал я со способа, который требовал от окружающих слишком многого. На подходящей заготовке я выбрал участок, с которого можно было начать, снял первый кусок, хотя сам он был почти бесполезен, затем изменил положение ядра и убрал ещё один. Получившаяся поверхность позволила поставить следующий удар точнее. После нескольких снятий форма стала такой, какой я хотел, и новый отщеп вышел сравнительно тонким, длинным и удобным для резания.

Валун наблюдал за всей последовательностью, после чего я протянул ему другую заготовку, показал первый край и отошёл, стараясь не вмешиваться. Самец сразу ударил по самому заметному выступу; трещина пошла не туда, он изменил хват и во второй раз ударил сильнее. После третьей попытки заготовка раскололась на две толстые части, одна действительно получила острый участок, и Валун удовлетворённо собрался уйти с удачным обломком. Пришлось вернуть его привычным жестом и начать показ сначала.

Через несколько попыток стало ясно, что Валун запоминает отдельные удары, но не удерживает всю последовательность, если часть действий не даёт сразу понятного результата. Скол, который сам по себе ещё плохо резал, он считал неудачей и старался исправить более сильным ударом. Я убрал всё лишнее и попробовал показать более простой порядок: один хороший удар, поворот, затем второй удар по новой поверхности.

Первый удар иногда давал хороший результат, но на втором начинались те же ошибки. Рабочий угол исчезал, камень поворачивался не в ту сторону, край дробился, а удачная заготовка превращалась в два неудобных обломка. Щёлк, уже почти взрослый, мог сегодня получить прекрасный скол, а через неделю повторить прежнюю ошибку три раза подряд. Валун запоминал сам замах значительно лучше, чем причину выбора места.

Глазастая отличалась от них тем, что смотрела на камень после ошибки. Она могла долго крутить его в руках, проводить пальцем по свежему излому и пробовать другую сторону. Но стоило мне показать несколько подготовительных действий подряд, как Глазастая запоминала прежде всего тот удар, после которого наконец появлялся острый край. Слишком многое требовалось сделать правильно прежде, чем появлялся результат, ради которого стоило продолжать.

Без мяса интерес к обучению исчезал особенно быстро. Возле туши хороший край был нужен немедленно, и все готовы были смотреть, хватать результат и пробовать. Через два дня на обычном кормовом участке взрослые предпочитали плоды, кормовые споры, возню с детёнышами, насекомых и любое другое занятие, от которого была польза сейчас.

Я не мог даже обвинить их в отсутствии логики. Зачем сегодня тратить силы на острый камень, если сегодня резать нечего? Таскать его с собой до неизвестной будущей туши означало добровольно принять обязанности владельца вещи: не потерять, не порезаться, не забыть при переходе. Туши могло вообще не оказаться; через три дня группу могла увести вода, а завтра тебя действительно мог съесть саблезуб, и получится, что последним крупным проектом жизни было изготовление ножа для обеда, которого ты не дождался.

Щёлк и Глазастая продолжали возиться с камнями даже без туши. После кормёжки они сами возвращались к старым плитам, сталкивали новые обломки и бросали их только тогда, когда рядом находилось что-нибудь интереснее. Детская привычка сохранилась и после того, как оба заметно подросли. Щёлк всё ещё любил хороший звук удара и иногда начинал колоть камни просто потому, что один из них выглядел подходящим. Глазастая почти всегда крутила новую заготовку дольше, чем требовалось для простой работы, и проверяла свежие поверхности даже тогда, когда получившийся обломок уже можно было использовать.