— Пятьсот тысяч!.. — не мог успокоиться старик. — Да зачем им столько?

— Снабжают свой флот в Средиземном море, — есть такое море, захваченное ими в свои руки.

— Своей нефти у этих англичан нет, что ли?

— Есть, и немало! Да только глаза у них зарятся на чужое. Взяли они всю нашу нефть под свой контроль, организовали здесь «Британскую нефтяную администрацию»… — Арам помедлил и с волнением произнес: — Вспомните, товарищи, прошлое лето, когда у нас был свой Совет Народного Хозяйства во главе с Иваном Тимофеевичем…

Тень легла на лица присутствующих: еще в начале года стало известно о кровавой злодейской расправе, учиненной англичанами в закаспийских песках над двадцатью шестью бакинскими комиссарами. Невозможно было поверить, что Ивана Тимофеевича — Вани, Ванечки Фиолетова, как его все попросту звали на промыслах, уже нет в живых… Нет в живых и Степана Шаумяна, Алеши Джапаридзе, Мешади Азизбекова…

Со всех сторон послышалось:

— Будь они прокляты, эти английские убийцы!

— Уже второй раз на нашу беду приходят они в Баку!

— Они, говорят, даже нефтепромышленников не слишком жалуют — обложили вывоз такой большой пошлиной, что разлюбезные наши хозяева от непривычки раскошеливаться застонали во всю ширь глоток!

— Мне такое пение по душе, — вставил кирмакинец.

— Я сам ничего против него не имею, — заметил Арам, — да только дело в том, что отзывается это пение в конце концов на рабочей шкуре!..

Разговорами дело не ограничилось.

Зная, какую острую нужду испытывает Красная Армия в горючем, бакинские большевики развернули борьбу за снабжение Советской республики нефтью. Стремясь избавиться от нефтяной блокады, организованной интервентами, бакинцы-рабочие потребовали вывоза нефти в Астрахань. Англичане и мусаватисты, разумеется, отказались. В ответ Рабочая конференция объявила всеобщую стачку.

Остановились в буровых тартальные барабаны, перестала цокать нефть в трубах, погас огонь в топках нефтеперегонных заводов, утих стук в подсобных механических мастерских. В порту опустели пароходные трюмы, кочегарки, машинные отделения. В доках клепальщики отбросили в сторону клепки и молотки, подъемные краны замерли, вытянув шеи. На пристанях грузчики скинули с плеч мешки, тюки, ящики. На станции, у задымленных окон депо, паровозы выпустили пар и остановились как вкопанные. Была прекращена подача света в город. Телефонная трубка стала глухонемой…

Стачка!

Это была не первая стачка, в которой участвовали апшеронцы, — третья после прихода англичан.

Первая вспыхнула вскоре после их появления — в связи с массовыми арестами среди рабочих. Тогда, несмотря на объявленное англичанами военное положение, рабочие потребовали освобождения арестованных, свободы слова, собраний, неприкосновенности личности. К бастующим присоединились матросы торгового флота. Английское командование вынуждено было пойти на уступки — требования рабочих были удовлетворены.

Вторая стачка произошла спустя три месяца после первой, в день полугодовщины со дня злодейского убийства англичанами двадцати шести бакинских комиссаров. Стачка выразила единодушный и гневный протест против совершенного интервентами злодеяния, сорвала с палачей маску. Недешево обошлась она, эта стачка, британским оккупантам: она подорвала их престиж не только в Азербайджане, но и во всем мире, перед лицом всего передового человечества. Недаром еще за два дня до траурного шествия стачечников и демонстрантов британский штаб поместил в газетах сообщение, «опровергающее» участие капитана Тиг-Джонса в расстреле бакинских комиссаров.

«Вы производите необоснованные и ложные нападки на английских офицеров…» — беспомощно лепетал в этом «опровержении» британский штаб.

И вот теперь, через два месяца, началась третья стачка бакинцев, вдохновляемая тревогой за судьбы Советской России.

Эта третья, майская стачка превосходила своим размахом первую и вторую. Участвовать в таком мощном движении апшеронцам еще никогда не доводилось, и, ощущая его размах и силу, все испытывали подъем, всем хотелось верить, что стачка завершится победой рабочих.

С первого дня стачки Газанфар стал членом районного стачечного комитета. Усилившаяся опасность ареста заставила его покинуть «Апшерон» и казарму для бессемейных и каждую ночь предусмотрительно менять место ночлега. Людей, готовых предоставить ему кров, было в промысловом районе много — рабочие считали для себя честью оказать гостеприимство и помочь товарищу из стачечного комитета, особенно такому человеку, как Газанфар. Целые дни проводил теперь Газанфар в районном стачечном комитете и ночевал где придется и все же находил время, чтоб поделиться последними новостями со своими друзьями-апшеронцами, вселить в них бодрость.

Был день, который хорошо запомнился апшеронцам.

Газанфар пришел в казарму поздно вечером, но никто еще не спал — не было нужды укладываться, по обыкновению, на отдых после трудового дня, не нужно было вставать спозаранок на работу. Газанфара, как всегда, окружили плотным кольцом, только возбуждены были люди в этот вечер сильнее, чем обычно.

Газанфар горячо призывал товарищей к упорству и солидарности в стачке, еще и еще раз подчеркивал, какое значение имеет бакинская нефть для Советской России, для революции.

— Мы должны добиться своего! — говорил Газанфар. — Вспомним все, что делала и делает для нас Советская Россия! Сколько раз обращалось российское Советское правительство к английскому командованию, требовало освобождения наших товарищей в обмен на пленных англичан, но английское командование всякий раз отмалчивалось. Пусть же эта наша третья стачка вдохновится ненавистью к английским оккупантам и их меньшевистским и эсеровским прислужникам-рабам!.. Вот дослушайте, что пишет о них наш товарищ Сталин!

Газанфар вытащил из внутреннего кармана куртки экземпляр газеты, в которой была напечатана статья товарища Сталина «К расстрелу 26 бакинских товарищей агентами английского империализма», и прочел эту статью, пронизанную гневом и скорбью.

— Таковы они, эти людоеды «цивилизованной» и «гуманной» Англии! И вот против них-то направлена наша стачка! — закончил Газанфар, сложив газету и потрясая ею в воздухе.

Апшеронцы были глубоко взволнованы.

— Скажи в стачечном комитете, что мы будем бороться до тех пор, пока бакинская нефть не повернет русло и не потечет на север, к нашим русским братьям! — дружно заверяли они Газанфара и крепко жали ему руку.

Однажды вечером Хабибулла зашел в казарму для бессемейных. Так как работа на промысле замерла из-за стачки, большинство обитателей казармы оказалось дома. Одни беседовали, другие, лежа на койках, отдыхали, третьи чинили свою одежду, обувь, кое-кто читал. Юнус с ардебильцем играли в шашки.

Хабибулла оглядел невзрачное помещение казармы и громко поздоровался. Ему ответили вяло: слишком памятно было его пребывание среди прихвостней Нури-паши. Хабибулла, тем не менее, бесцеремонно сел на табуретку и начал:

— Хочется мне, уважаемые, побеседовать с вами насчет стачки, хочется поделиться кое-какими мыслями!

На этот раз ответа вовсе не последовало. Что хорошего можно услышать из уст этого прожженного мусаватиста? Каждый продолжал заниматься своим делом.

Хабибулла подавил досаду и продолжал:

— Я много размышлял насчет требований стачечного комитета и скажу, уважаемые, прямо: пришел к выводу, что они неразумны и несправедливы!

В казарме насторожились. Рука Юнуса, занесшая шашку, чтоб со стуком, как принято, опустить ее в одно из гнезд доски, повисла в воздухе… Неразумны и несправедливы? Что за чушь болтает этот наемный агитатор!

— Подумайте сами, — сказал Хабибулла, — англичане воюют с Советской Россией…

Юнус прервал его:

— А значит, и с нами!.. Мы помним, что гибель двадцати шести наших товарищей — дело кровавых английских рук.

— Это еще не доказано, — бросил Хабибулла мимоходом и продолжал: — И вот наши рабочие требуют, чтоб англичане выдали Советской России такой ценный продукт питания военной мощи, как нефть, то есть, по сути дела, требуют, чтоб англичане помогли своему врагу оправиться и окрепнуть.