«Зачем ты ломаешь?» — хотел остановить Рагима Арам, но вспомнив, как брат и сестра коротали холодную ночь на штабеле труб, промолчал: пусть казарменные отведут душу!

— Кто посмеет теперь запретить, чтоб сестра у меня жила? — спросил Юнус. — Как захочу, так и будет!

Арам раскурил трубку.

— А я так думаю, что кое-кто посмеет! — сказал он, выпустив дым.

— Кто же? — спросил Юнус с вызовом.

Арам помедлил и ответил:

— Хотя бы я!

— Ты? — воскликнул Юнус изумленно,

— Я, — невозмутимо подтвердил Арам.

— Ну, ты-то мне бы не запретил! — сказал Юнус со спокойной уверенностью. — Ты свой человек!

— Своих здесь немало. А как член промыслово-заводского комитета я обязан был бы так поступить.

Снова вмешался в разговор Рагим:

— Ты, Арам, еще без году неделя, как в комитете, а уже заносишься почище хозяина и Министраца… Член комитета! Да если бы ты или твой комитет по-смели бы так поступить с сестрой Юнуса, как поступил Министрам, то мы, казарменные, тебя и весь твой комитет… — Он не договорил и погрозил кулаком.

Арам в ответ едва не вспыхнул: дождался он со своими сединами, что свой же брат рабочий грозит ему кулаком! Этак, чего доброго, на промысле его скоро станут почитать за второго Министраца и в конце концов выкатят на тачке! Да, хлопот с этим промыслово-заводским комитетом, видать, не оберешься, да только теперь уж поздно отступать: сел, как говорится, на коня — надо ехать!

Он сдержал себя и ответил:

— Если на промыслах не будет порядка, мы не сможем добывать нефть!

Ардебилец махнул рукой:

— Нефть да нефть! Мне-то что с нее, с этой нефти? И так целый день торчишь в тартальной будке, не дождешься, пока придет сменный. Гоняешь желонку вверх и вниз, потому что надо есть и кормить семью свою в Ардебиле.

— Нет, ардебилец, нет! — возразил Арам. — Не знаешь ты разве, что, кроме Ардебиля, есть на свете такие города, как Петроград и Москва, и Иваново-Вознесенск, и другие? Но знаешь, что без нашего топлива, без нашего мазута, без наших смазочных масел нельзя пустить в ход петроградские, московские, иваново-вознесенские и другие фабрики и заводы России?

— Ну и пусть себе стоят!

— Если они будут стоять, нельзя будет снабдить людей одеждой, обувью. Без нашего топлива остановятся поезда и нельзя будет перебрасывать хлеб из урожайной местности в голодную, нельзя будет передвигать нашу революционную Красную Армию для защиты нашей республики. От бакинской нефти зависит участь Советской России, судьба рабочих, наша с вами судьба.

Ардебилец в ответ только пожал плечами.

— Мне-то что? — промолвил он равнодушно. — Я приехал сюда из-за Аракса на заработки. Семья у меня большая, восемь душ, все голодные. Заработаю — уеду назад за Араке, в родной Ардебиль, и поминай как звали!

Но Юнуса слова Арама задели за живое: впервые слышал он о нефти такие слова!

Да, он добывал нефть. По многу часов проводил в тесной тартальной будке, опуская в скважину и поднимая оттуда желонку. Участок, на котором он работал, был старый и отработанный, нефть залегала здесь в глубоких пластах, и нужно было немало времени, чтобы желонка, опустившись на сотни сажен и наполнившись нефтью, поднялась на поверхность. О чем только не передумает тарталыцик за это время, следя за дрожащим канатом, к которому прикреплена желонка? О хлебе насущном, о горькой доле своей, о семье, о лучших временах, которые — хочется верить — не за горами. И только меньше всего думает тарталыцик о самой нефти, хотя с каждым подъемом напоминает она ему о себе, обдавая внутренность буровой брызгами, словно грязными холодными плевками. Тартальщику — брызги, хозяину — нефть и денежки? Ну и пусть, в таком случае, о добыче нефти и размышляет сам хозяин!.. Но вот, оказывается, о добыче приходится задумываться и рабочему человеку: от нее, должно быть, в самом деле зависит судьба страны, судьба людей, его, Юнуса, судьба.

— Насчет нефти ты, может быть, и правильно говоришь, — признался Юнус. — Но скажи на милость, Арам Христофорович, чего это ты взъелся на мою сестру?

— Не взъелся я на нее, — ответил Арам примирительно. — Я только сказал, что, как член промысловозаводского комитета, я бы ей в казарме для бессемейных оставаться не разрешил. Ну, посуди сам: жить девушке в казарме для бессемейных мужчин — это непорядок!

— А где же ей жить? — спросил Юнус угрюмо.

— Жилищным вопросом сейчас занимается Бакинский совет. Уже есть постановление: реквизировать в центре города большие дома, в которых очень уж вольготно разместились бары, и заселить их людьми, не имеющими жилища. Да и здесь, на промыслах, этим вопросом занимается наш райсовет. А пока могла бы твоя сестра пожить в моей семье. Поверь, друг, ни я, ни Розанна, ни Сато твою сестру в обиду не дадим!

И было во взгляде Арама что-то столь доброе и родное, напомнившее Юнусу его отца, Дадаша, что сердце Юнуса дрогнуло. А ведь как не похож был приземистый Арам с его седой конной волос на высокого, худого, лысого Дадаша!

Был уже поздней вечер, когда Арам вышел из казармы. Большая круглая луна освещала черные силуэты вышек. В нескольких шагах от казармы Арам увидел на земле согнутую табличку. Он поднял ее, разогнул и по-хозяйски сунул в карман рваной куртки, сам еще не зная, для чего.

Много думал Юнус о своем разговоре с Арамом и пришел к выводу: Арам прав.

А тут как раз прибыла из России делегация Высшего Совета Народного Хозяйства — по вопросам нефти.

Делегаты посетили ряд промыслов, в том числе «Апшерон». В помещении конторы была организована встреча гостей с представителями администрации и с членами промыслово-заводского комитета. Из райкома партии был приглашен на встречу Газанфар. Что до владельцев промысла, то те от встречи благоразумно отказались: прошли времена, когда хозяевам можно было действовать в открытую, — для того теперь и оставили они на промыслах старую администрацию, чтобы стояла она на страже хозяйских интересов.

Прежде чем направиться в контору, Газанфар заглянул в казарму для бессемейных — проведать Юнуса; парень этого заслужил своим поведением во время подавления мятежа. Газанфар застал Юнуса ковыляющим по казарме — нога уже поправлялась. Что ж, тем лучше!

— Пойдем, Юнус, на встречу с питерцами! — предложил Газанфар. — Послушаем, что они нам расскажут, потолкуем о своих нуждах.

Упрашивать Юнуса не пришлось. Опираясь одной рукой на палку, другой — на крепкую руку Газанфара, он бодро заковылял к промысловой конторе.

Невеселые вести привезли в Баку делегаты из Совнархоза: к Донбассу подобрались немцы, Грозный отрезан от России северо-кавказской белогвардейщиной, в стране топливный кризис, каждая капля смазочного масла — на вес золота. Гости, однако, не склонны были унывать — они заявили, что рабочие Питера и Москвы смотрят на бакинцев с надеждой и призывают их дать побольше нефти России.

— Вон ее у вас сколько, этой нефти, — целые озера! — не то с восторгом, не то с укором воскликнул один из делегатов, кивнув на окно, за которым был виден наполненный до краев нефтяной амбар.

— Запасы у нас, в самом деле, не маленькие — миллионы и миллионы пудов, — как-то виновато заметил Арам. — Кстати, если говорить правду, добыча у нас с каждым днем все падает и падает…

— Напомню, что прежде она не падала, а росла! — вставил инженер Кулль с многозначительной улыбкой.

— А чем вы это объясняете? — спросил один из делегатов, обращаясь одновременно к Куллю и к Араму.

Ответил Арам:

— Прежде администрация стремилась добычу увеличить, а теперь только и делает, что всеми силами пытается ее сократить.

Кулль сощурился:

— А позвольте, Арам Христофорович, спросить вас, как члена промыслово-заводского комитета: для чего это администрации нужно?

— Очень просто! Хозяева саботируют производство, чтобы заставить нас, рабочих, признать их силу и порядки, а администрация смотрит хозяевам в рот, выполняя их волю. Только и всего.

Кулль иронически улыбнулся: