— Желательно, чтоб Мариам получила роль Гюлюш в новой постановке «Севили», а для этого Баджи-ханум должна поддержать ее кандидатуру — она ведь очень влиятельна в театре.

— А каково мнение самой Баджи-ханум на этот счет?

— В том-то и дело, что не слишком…

— Почему?

— Трудно сказать… Полагаю, что теща твоя хочет досадить Мовсуму Садыховичу, как другу Телли-ханум, с которой она издавна соперничает на сцене.

Абас покачал головой:

— Непохоже это на Баджи-ханум. Скорей всего она считает, что для этой роли подходит другая актриса.

— Я знаю эту другую… — поморщился Хабибулла. — Бездарная! А уж я-то разбираюсь в таких вопросах не хуже твоей тещи — не зря был директором театра, не зря работал и в театральном отделе Наркомпроса. Поверь мне: Мариам талантлива!

— Не мне судить об этом. Я, признаться, ни ту, ни другую не видел на сцене.

— Да тебя и не просят об этом судить! — теряя терпение, воскликнул Хабибулла. — Я прошу тебя воздействовать на твою дорогую тещу, чтоб она поддержала кандидатуру Мариам.

Абас помолчал, потом твердо ответил:

— Извини, отец, но я не могу исполнить твою просьбу.

Хабибулла презрительно скривил рот:

— Спасибо, сынок, за уважение к отцу!

— Ты должен понять: я не могу быть посредником в таком деле.

— Ах, я забыл, что ты здесь ходишь в так называемых принципиальных!

— Почему же «так называемых»? Я действительно стараюсь не делать того, что считаю недостойным честного человека.

— Считаешь?.. — вскричал Хабибулла и осекся, испуганно оглянувшись на дверь. — Твои принципы, вижу, легко уживаются с черной неблагодарностью к людям, которым ты обязан своим счастьем, — продолжал он шипящим шепотом. — Надеюсь, понимаешь, о ком идет речь? Кто, как не Телли и Мовсум Садыхович, предоставлял кров двум несчастным влюбленным? Кто, как не они, оказывал вам всяческое внимание, и вы пользовались их добротой, заступничеством, их хлебом, их вином… Быстро же ты с твоими принципами успел все забыть!

Хабибулла вдохновился, вошел в роль благородного обличителя, говорил с искренним возмущением и гневом. Казалось, в его словах есть какая-то правота.

И Абас не сразу нашелся, что ответить.

Да, Телли-ханум и Мовсум Садыхович в те дни были отзывчивы, гостеприимны. Вспомнить, с каким тактом хозяева находили повод уйти из дому, чтоб оставить его наедине с Нинель. Как не помнить те счастливые часы!

— Что ж ты молчишь? — подзадоривал Хабибулла. — Не знаешь, что ответить?

Но Абас уже знал.

— Платить за добро нужно только честными поступками! — сказал он.

— А что бесчестного в том, чтоб помочь дочке человека, который в свое время помогал тебе? — спросил Хабибулла устало: он уже понял, что Абаса не уговорить.

— То, что моя помощь этой девушке обернулась бы несправедливостью к другому человеку, нанесла бы ущерб и театру. Я, конечно, благодарен Телли-ханум и Мовсуму Садыховичу за хорошее их отношение к нам и готов отплатить им тем же, но только не поступками против моей совести.

Последние слова ужалили Хабибуллу: собственный сын, мальчишка, позволяет себе читать отцу подобные проповеди!

— Это кто же толкает тебя на неблаговидные поступки? — спросил он, грозно наступая на Абаса. — Я, что ли? Я, Хабибулла-бек Ганджинский?

Бледное лицо Хабибуллы покрылось красными пятнами, ноздри раздулись, руки, сжатые в кулачки, дрожали. Впервые Абас видел отца в такой ярости.

— Я уверен, отец, тебе просто не пришло в голову, что твое ходатайство за Мариам в конечном счете ведет именно к тому, — сказал он негромко, пытаясь успокоить Хабибуллу.

— В конечном счете!.. — взвизгнул Хабибулла. — Научился всяким словечкам у своих советских дружков.

Абас стиснул зубы: разговор становился невыносимым. Сделав над собой усилие, он глухо произнес:

— Нам нет смысла продолжать… Мы не поймем друг друга…

Казалось, Хабибулла только и ждал этого.

— Тещин лакей! Предатель! — уже не сдерживаясь, истерически закричал он и выбежал из комнаты, с силой хлопнув дверью. Так покидал он этот дом уже не впервые — когда не хватало сил настоять на своем.

Абас подошел к окну, увидел, как Хабибулла нервной походкой, почти бегом пересекает улицу… «Тещин лакей… Предатель…» И хотя эти выкрики еще звучали в ушах Абаса, они вызывали в нем не обиду, а лишь горькое чувство к старику, дошедшему до такого состояния…

Он вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.

— Вы так долго и горячо спорили… — мягко произнесла Нинель.

Неужели она слышала, о чем шел спор, слышала, какими словами обзывал его отец? Одно было ясно: крик и разъяренный вид старика, пулей вылетевшего из квартиры, заставили Нинель поспешить к мужу с лаской и сочувствием. Абасу было стыдно за отца, и он тихо ответил, глядя в сторону:

— Да так… Пустяки.

Нинель не стала расспрашивать. Тогда он, овладев собой, сам рассказал о ссоре.

— Маму все равно было б не уговорить… — выслушав, спокойно сказала Нинель и тут же, что-то напевая, принялась накрывать на стол.

Абас понял: она хочет подчеркнуть, что не придает значения случившемуся, и почувствовал облегчение. Настроение у него совсем исправилось. Хорошо иметь чуткую жену, хорошо, что она заодно с тобой. Мешая Нинель накрывать на стол, Абас обнял ее, стал целовать — как некогда в доме Телли, когда он оставался с любимой наедине…

Телли и Мовсум Садыхович по-иному реагировали на неудачу, постигшую Хабибуллу.

Телли иронически улыбалась: ведь она с самого начала не очень-то верила в успех. А Мовсум Садыхович сильно разозлился. Вспомнив хвастливые рассказы Хабибуллы о встречах с Нури-пашой, он вознегодовал:

— Что и говорить — дипломат! Нури-пашу, видите ли, этот умник мог подбить на что угодно, а вот с обыкновенной взбалмошной женщиной, со свояченицей, никак не смог договориться! Этот старый осел только на то и способен, чтоб кичиться своим бекством, своим родом, восходящим к древнейшим властительным семьям Азербайджана! Кого это интересует в наше время? Жалкий отброс!

Надушенной ручкой Телли зажала ему рот:

— Хватит! Ведь ты говоришь о человеке, вхожем в наш дом. Тем более что сам выдвинул его на роль посредника в таком деликатном деле.

Бурное негодование Мовсума Садыховича сменилось угрюмым молчанием, а это обычно не сулило радостей и для Телли. Необходимо было внести полное успокоение.

— Я знаю, кто сделает все как нужно! — загадочно произнесла Телли, не спеша назвать имя нового союзника — для большего эффекта.

— Да говори же! — в нетерпении крикнул Мовсум Садыхович: он был полон готовности продолжать борьбу до победы, чего бы это ни стоило.

— Это — Чингиз! — вымолвила наконец Телли. — Он — видный работник комитета, от него многое зависит. В этом деле он справится с нашей твердокаменной Баджи.

Мовсум Садыхович недолюбливал бывших поклонников Телли, особенно тех, с кем она и теперь не порывала дружбы. Общение с ними не радовало его. Один из них, род которого хотя и восходит к древнейшим властительным семьям, оказался шляпой. Вряд ли полезней будет и другой: ветрогон, пустомеля, хотя и занимает высокое место в комитете. Но к кому не бросится любящий отец, когда вопрос идет о судьбе, быть может о счастье дочери?

И Мовсум Садыхович ответил Телли почти теми же словами, какими ответила она ему, когда он выдвинул на роль посредника Хабибуллу:

— Попробуем. Мы ничем не рискуем… Тем более что Чингиз мне кое-чем обязан. Его банкет обошелся мне в копеечку!..

Чингиз рьяно взялся за дело — где только мог стал распространяться о талантах Мариам.

Однажды, заведя в присутствии Баджи разговор о новой постановке «Севили», он как бы вскользь заметил:

— А ты, Баджи, я слышал, выдвигаешь на роль Гюлюш другую актрису — твою протеже Делишад?

— Она — моя ученица, а не протеже.

— Не вижу особой разницы!

— Тем не менее она существует.

— Пусть будет по-твоему… Я помню, Гюлюш у твоей ученицы в корне отличается от той, к какой привык наш зритель, наш народ. Так ли это?