К вечеру слова Харна не ушли, только стали тише, плотнее, сели где-то под рёбрами. И вместе с ними появилась другая мысль, не красивая и не взрослая.

Однажды он заставит их закрыть рты.

Не словами: слова у него сегодня уже были, и ни одно не вышло.

Вещью.

Добычей.

Чем-то, что можно положить на стол.

Чем именно — он пока не знал. Но мысль появилась и не ушла к утру.

Рейн узнал на следующий день.

Крис ему ничего не рассказывал, да и рассказывать было бы странно: подойти и сказать, что Харн толкнул его на рынке и наговорил того, о чём Крис сам боялся думать. Стоило представить эти слова вслух, и они сразу становились жалкими.

Но Карш-Закат был маленький, а рынок — ещё меньше, если дело касалось чужого унижения. Кто-то видел, кто-то слышал кусок, кто-то додумал остальное и пересказал уже почти как правду. В деревне новости не ходили быстро, они просачивались: через лавки, через воду у колодца, через людей, которые просто стояли рядом и вроде бы ни при чём.

Рейн нашёл его вечером в огороде.

Крис полол уже второй час. Сорняков там столько не было, но руки требовали дела, а земля не задавала вопросов и не смотрела так, будто всё понимает.

Рейн присел рядом на корточки, опёрся локтем о колено и посмотрел на почти чистую грядку.

— Слышал, Харн вчера остановил тебя на рынке.

Крис выдернул тонкий корень. Земля сухо осыпалась с него.

— В деревне быстро говорят.

— Что он сказал?

— Ничего, чего я сам о себе не думал.

Рейн повернул голову.

— Значит, всё-таки попал куда целился.

Крис выдернул ещё один корень, хотя от него осталась только сухая верхушка.

— Я поговорю со старшим Галодом, — сказал Рейн.

— Не надо. Ни сегодня, ни потом.

— Я не стану устраивать новую сцену на площади.

— Время ничего не изменит, — упрямо сказал Крис.

Рейн помолчал, сорвал с грядки сухой лист и растёр между пальцами.

— Почему? Боишься, что станет хуже?

— Не хочу, чтобы он решил, будто я побежал жаловаться старшему брату.

— Решит, — спокойно согласился Рейн. — Но дело не в этом.

Крис пожал плечом.

— Он не во всём соврал.

После этого разговор на секунду остановился. Рейн, кажется, хотел сказать что-то обычное: не слушай, он дурак, он просто хотел задеть. Такие слова лежат на языке первыми, потому что их удобно говорить и удобно слушать, если боль не твоя. Но Рейн не сказал. Посмотрел на грядку, на сухую землю между пальцами Криса, на корень, который тот всё ещё держал, хотя давно выдернул.

— Он взял несколько правдивых вещей и сложил из них ложь, — сказал Рейн. — Ты действительно отстаёшь. Это не делает тебя обузой.

— А если ничего не изменится?

— Тогда будем думать, что делать дальше. Но Харн не знает будущего лучше нас.

Крис посмотрел на него. Рейн выдержал взгляд.

— Слабость не обязательно навсегда. У тебя есть отклик и два открытых слоя. Медленно, да. Но поздний рост случается чаще, чем Харну хотелось бы думать.

Крис снова посмотрел на землю.

— У нас в семье тоже есть такой пример, — добавил Рейн.

— Кто?

— Дарн.

Крис не сразу понял.

— Дарн?

— Он сам говорил, что в твоём возрасте шёл медленнее, чем от него ждали.

Сказать такое про Дарна было почти смешно. Сейчас он приближался к пику второго этапа и на несколько слоёв превосходил любого другого в деревне. Трудно было представить, что когда-то его рост тоже считали слишком медленным.

Крис знал только нынешнего Дарна: тяжёлого, молчаливого и всегда готового к опасности. Другой Дарн просто не помещался у него в голове.

Рейн почти улыбнулся уголком рта, затем поднялся и отряхнул колени.

— Ты продолжаешь садиться каждый вечер?

— Каждый.

— Технику самовольно не менял?

— Нет. Делаю так, как показывал Дарн.

— Тогда продолжай. Бросить на самом медленном месте всегда успеешь, когда точно поймёшь, что дальше пути нет.

Он сказал это без злости, даже не как упрёк. Скорее как человек, который кладёт на стол инструмент: хочешь закончить работу — бери. Взрослые часто так говорят, будто дают тебе вещь, а в руки на самом деле ложится вес.

Крис услышал именно вес.

Продолжай.

Фраза легла тяжело, хотя Рейн и не произнёс её как приказ. Харн говорил, что Крис ничего не стоит. Рейн не обещал обратного, только отказывался заранее считать путь законченным. Разница была, и всё же жжение под рёбрами никуда не ушло.

Рейн ушёл к дому. Крис остался у грядки и ещё долго перебирал землю пальцами, хотя делать там уже было нечего.

А если дальше и правда нет пути?

Мысль была знакомой. Крис возвращался к ней всякий раз, когда нить срывалась: может, он держит её неправильно, слишком злится, слишком многого ждёт от следующей попытки. Может, ему просто надо было родиться другим.

Большое светило ушло за стену, и за стеной ещё долго горело красным. Малое висело ниже, спокойное, почти круглое. Крис вытер руки о штаны и встал только когда спина начала ныть от долгого сидения.

Эвен появился ближе к темноте и, конечно, не через ворота. Свистнул от дыры в заборе у переулка — той самой, которую Крис месяца три назад заделывал доской и кривыми гвоздями. Доска держалась, если смотреть сверху. Внизу же всё снова разошлось, как будто забор тоже знал Эвена и заранее сдавался.

Эвен пролез боком. Даже плечом не задел, только пыль с доски стряхнул, будто это был обычный вход для обычных людей.

— Держи, — сказал Эвен и сунул ему свёрток в листьях.

— Что там?

— Лепёшка. Мать пекла и пока не знает, что одной не хватает.

— Украл?

— Спас от неправильного распределения.

Крис взял лепёшку. Она была ещё тёплой, с чем-то солёным внутри. От неё пахло домом Эвена, не их домом, и от этого почему-то стало легче. Чужая еда иногда лучше своей, потому что с ней не надо сразу садиться за общий стол и делать лицо камнем.

Они устроились у стены снаружи, прямо на земле. Камень за спиной ещё держал остатки дня, но быстро остывал. Сидели плечом почти к плечу и ели молча. Эвен ни о чём не спрашивал, и за это Крис был ему благодарен. От молчания некоторых людей хочется уйти. Эвен молчал иначе, будто оставлял рядом место, куда при желании можно положить плохой день.

Когда лепёшка почти закончилась, он сказал:

— Я слышал, что было на площади.

— Похоже, скоро услышат все.

— До вечера всё равно не успеют. В деревне тоже есть предел скорости.

Крис отломил кусок и принялся жевать медленнее, чем требовалось.

— Харн вроде бы говорил о твоём слое, — сказал Эвен. — Но целился в Дарна.

— Я заметил.

— Не совсем. Про слабость он мог сказать кому угодно. А про то, что ты не сын, — только тебе.

Крис не ответил. Это он и сам понял, только от чужих слов мысль стала точнее. Харн не брякнул первое, что пришло в голову. Он выбрал, куда ткнуть. Спокойно, без крика, при людях, чтобы все вроде слышали, но никто не обязан был вмешиваться.

— И всё же вечером ты опять сядешь у стены, — сказал Эвен.

Крис даже повернул голову.

— С чего ты взял?

— Потому что два года делаешь это каждый вечер. Харн за один разговор тебя не переучит.

— Сяду, — признал Крис. — Как всегда.

Крис почти усмехнулся. Почти.

Эвен подобрал с земли маленький камень и покатал между пальцами.

— Я не знаю, сможешь ты в итоге или нет, — сказал он. — Если честно. Но ты два года садишься каждый вечер и делаешь одно и то же, хотя оно не работает. Другой бы уже придумал себе причину не садиться. Живот болит, день тяжёлый, техника плохая, Дарн не так объяснил. Ты не придумал.

— И что это, по-твоему, значит?

— Либо ты глупый, либо упрямый. Иногда разницу можно увидеть только после результата.

— Удобно. Значит, я просто глупый.

— Может.

Эвен кивнул так серьёзно, что Крис всё-таки фыркнул.

— Зато очень настойчиво, — добавил Эвен. — Это тоже редкость.