Я поднял голову. Млечный путь лежал поперёк неба: широкая белёсая полоса. Плотная слоистая дымка с тёмными прогалинами внутри и отдельными скоплениями звёзд, которые при желании можно было пересчитать. В прошлый раз я видел такое небо лет десять назад, на рыбалке с отцом, за Тагилом…

Стоп. Одна картинка — и уходи.

Я убрал из головы образ отца и реку. Остался с небом. Подумал о том, что здесь по этим звёздам ориентировались капитаны на Средиземном море. Жрецы по звёздам выбирали дни для жертвоприношений. Пастухи узнавали по ним погоду. По этому небу работали — не любовались им.

По другую сторону костра пленники устроились кто как: кто лежал, кто сидел. Устали все.

Я опустил голову. Рудольф сидел рядом, смотрел в огонь. Молчал. У костра заговорили охранники.

Их было трое: один говорил, второй сидел неподвижно и слушал, третий слушал и подбрасывал в огонь ветки. Молодой — с выбритыми щеками — говорил негромко и живо.

Рудольф повернул голову. Прислушался.

Сказал тихо:

— Помпей.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Он говорит: море теперь чистое. Благодаря Помпею. Ни одного пирата от Испании до Сирии. Два месяца — и всё. Следующим летом, говорит, снова поплывём нормально.

Молодой охранник засмеялся. Над собственным словом «нормально»? Удивился, что такое «нормально» бывает? Он поднял руку, и будто бы показал, куда разбегались пираты. Второй охранник тоже захохотал. Старший охранник лишь скупо усмехнулся.

Я посмотрел в огонь. Помпей. Гней Помпей Великий. Я прикинул: в этом году Помпею тридцать девять лет. Сенат дал ему чрезвычайные полномочия — поскрипел зубами, но дал: слишком уж популярен сейчас Помпей. Сорок три дня — и западное Средиземноморье очищено. Народ теперь Помпея боготворит.

Но через девятнадцать лет Помпей проиграет Цезарю при Фарсале. Потом, ещё через три месяца, египтяне зарежут его в лодке у берега. Отрежут голову. Отнесут её победителю как подарок. Это знание сейчас лежало в моей голове: конкретное, с именами и датами. Будто строительный чертёж, где все точки обозначены, все нагрузки просчитаны. Помпей. Я знал, чем закончится история этого человека. Знал имя его победителя. Знал причину его смерти.

И это мне ничем не помогало: не избавило от верёвки, не изменило то, что будет со мной завтра. История — это решения людей. Помпей получит своё будущее, уже известное мне. Охранник сейчас гордится его поступком. Но я знаю финал. Сижу в трёх метрах от костра, молчу. Это знание мне ещё пригодится. Не сейчас — потом. Сначала надо избавиться от верёвки. И обрести имя.

Рудольф сидел рядом со мной. Выражение лица у него было такое же, какое я часто видел там, в трюме: спокойное, будто бы задумчивое. Костёр потрескивал. Старший охранник подбросил в него ветку. Пламя дёрнулось, выбросило искры. Искры поднялись высоко вверх — и погасли. Я лёг на спину и закрыл глаза. Сам себе мысленно напомнил: «Завтра — Капуя».

Аппиева уходила вправо от нашей дороги — там, где Via Campana делала поворот к западным воротам. И вдоль неё, по обе стороны через равные промежутки стояли кресты. Я знал, что они здесь будут. Видел похожие кресты с борта корабля. Тогда на крестах ещё были тела.

Прошло два дня. Теперь я видел кресты днём, вблизи. Вот только эти столбы потемнели за четыре года от дождей и от солнца. Некоторые накренились: грунт под их основанием размыло, столбы уходили в сторону градусов на двадцать. На перекладинах сидели вороны. Ничего съедобного для птиц на крестах уже четыре года как не было. Но насест был удобный: высокий, с хорошим обзором.

Я заметил: на одном кресте болтался кусок верёвки, которым четыре года назад привязывали руки беглого раба перед казнью, — кожаный, задубевший, почти чёрный. В пыли под крестом — белое пятно: кость стопы. Маленькая. Упала и лежит у основания столба. До сих пор никто не убрал.

Охранник впереди нашей колонны шёл спокойно. При виде крестов не замедлил шаг. Местные жители — те, что шли в сторону города с корзинами, — на кресты не смотрели. Для них кресты давно стали частью дороги. Как мильные камни, как ларарии у перекрёстков.

Я помнил, что Красс так и не отдал приказа снять с крестов тела. Чтобы помнили.

Вот что значит помнить.

Помпей победил пиратов за сорок три дня. Охранник у костра этим гордился.

Красс выставил шесть тысяч крестов — и через четыре года эти кресты стали просто пейзажем. Их видели. Но о них словно позабыли. Память у людей работала избирательно.

Рудольф шёл рядом со мной. Помалкивал. Я считал столбы машинально, потом поймал себя на этом и перестал. Помнил цифру — шесть тысяч.

Поправлял на поясе верёвку. Болел волдырь на левой ноге.

Капуя — вот она: за поворотом.

У западных ворот колонну остановили: охранник поднял руку — пленники встали. Я огляделся. Увидел двоих стражников у арки ворот с копьями — между ними человек в тёмной тунике с деревянной табличкой и стилом в руке. Он сидел, наклонив голову; что-то записывал. Писец.

Ворота за спиной писца были массивные: каменная арка в два человеческих роста — по бокам выступы крепостной стены. Я заметил, что кладку у основания этих выступов недавно ремонтировали. Камень там выглядел светлее, чем камень в кладке на уровне моего лица. Его уложили поверх старого лет двадцать назад, не больше: известь ещё не успела потемнеть до цвета основной кладки.

Колонна пленников замерла. Только Рудольф не остановился. Он пошёл дальше: уверенно, хоть и слегка торопливо. Охранник взглянул на него… но не остановил. Я пошёл рядом с Рудольфом — туда же двинулись и другие пленники: нас связывала общая верёвка. Мы замерли только около писца.

Я удивлённо вскинул брови. Наблюдал за тем, как Рудольф склонился к голове писца и заговорил: на латыни, спокойно. Ни суетливых жестов, ни спешки. Писец поднял голову, посмотрел на Рудольфа, ответил. Я снова ничего не понял: латынь. Понял только одно словно: Рудольф назвал своё имя. Писец задал Рудольфу вопрос. Рудольф ответил несколькими словами.

Потом писец отошёл к стене, где на крюке висел свиток. Развернул его — длинный, по краям замусоленный, в нескольких местах надорванный и подклеенный. Песец поводил пальцем по строкам. Сверху вниз, неторопливо.

Молчание длилось пару минут. Охранник рядом со мной переступил с ноги на ногу. Один из пленников сзади меня присел прямо на дорогу — ноги его не держали. Стражники у арки смотрели на дорогу за нашими спинами: на встречных путников. На нас они внимания не обращали.

Писец ткнул пальцем в свиток, произнёс несколько слов. Рудольф встрепенулся, кивнул. Писец указал в сторону, назвал Рудольфа по имени. Возникла пауза — на десяток секунд: я не понял её причину. Потом из-за угловой стены вышел ещё один человек: плотный, в добротной тунике, с кожаной сумкой на плече. Он посмотрел на Рудольфа. Посмотрел на свиток, который ему протянул писец. Сказал одно слово. Вынул из сумки табличку, сделал на ней запись — неспешно, будто совершил рутинное дело. Ушёл обратно за угловую стену.

Охранник рядом с Рудольфом достал нож.

Я невольно нахмурился — заметил, как Рудольф… улыбнулся.

Охранник махнул ножом: одним движением разрезал соединявшую меня и Рудольфа верёвку. Рудольф распрямил спину. Без спешки, будто бы даже горделиво. Он кивнул писцу. Писец его кивок проигнорировал — зевнул и посмотрел на небо поверх моей головы.

Охранник выкрикнул команду. Колонна двинулась к воротам. Я пошёл вместе с пленниками. Рудольф задержался на месте. Он будто бы подчеркнул этим, что пленником больше не является. Затем он всё же шагнул следом за колонной — сам, без команды. Догнал меня. Шёл рядом, но чуть в стороне: шёл не с нами, а будто бы параллельным курсом: без верёвки у пояса, руки свободны. Держался горделиво — точно свободный человек.

За аркой мостовая стала другой: булыжник мельче, уложен плотнее, почти без щелей — прекрасная работа, отметил я, аккуратная. Запахло хлебом: справа у стены стояла пекарня, из открытой двери которой потянуло жаром и подгоревшей хлебной коркой.