Я повернул голову, взглянул на Спикула. Тот заметил мой взгляд. Скривил губы и заговорил. Латынь пошла из него ровным потоком, слова следовали друг за другом, теряли окончания. Спикул не смотрел мне в лицо. Он говорил будто бы в кружку, со двором, сам с собой. Я ловил латинские слова из тех, что уже скопились в моей памяти — их набралось десятков пять — выхватывал их из потока. Между ними было множество незнакомых слов: звуки без смысла.

— Turba, — сказал Спикул.

Он повёл кружкой в сторону ворот, за которыми находился город.

«Толпа». Это слово я уже знал.

Спикул поставил кружку на колено. Развёл пальцы веером, потряс ими в воздухе — много, множество людей. Потом медленно сжал пальцы в кулак.

— Bestia.

«Зверь». Это слово я тоже знал.

Спикул стукнул кулаком себя в грудь.

Много голов — один… кулак? Или одно тело, одно желание?

Дальше слова пошли стремительно. Окончания резкие, лязгающие. Я прислушивался, ждал знакомых. Дождался.

Спикул поднял два пальца, ткнул себя в веки.

— Oculi.

«Глаза».

Он замер с пальцами у лица, дал мне осмыслить слово. Потом опустил ту же руку ниже, вдавил два пальца себе под рёбра, и надавил.

— Venter.

«Живот».

Он подержал руку на животе. Затем качнул ею вверх-вниз, будто взвешивал на ладони невидимую монету.

Повторил всю связку сначала, медленно: пальцы к глазам — пальцы к животу. Глаза. Живот.

Снова заговорил, замахал руками.

Я сам себе переводил все те объяснения, которыми сыпал Спикул.

Толпа смотрит глазами, а раскрывает кошель брюхом — когда сыто, когда зрелище понравилось. Арена — не поединок двоих на песке. Арена — конвейер, рынок зрелищ.

С той стороны стены сидит потребитель, платит монетой за товар. Товар — это мы. Программа боёв — прайс-лист: кого с кем, в каком порядке, по какой цене вывести на песок.

Меч в руке — станок, я — расходник у станка. Спрос диктует брюхо, чужое. Предложение выкатывает ланиста. Всё просчитывается заранее, ещё до того, как открыли ворота на арену.

Как-то так.

Я кивнул.

Спикул глянул не мне в лицо — на мою правую руку, на блестящую от мази корку мозоли поперёк ладони. Хмыкнул под нос. Отпил из кружки.

Он заговорил дальше. В потоке всплыло слово, которое Спикул подал грубым тоном, выделил его голосом:

— Media.

«Середина».

Он поставил кружку на скамью. Поднял руку и показал на западную стену. За ней, в квартале отсюда, находилось кладбище людуса. Жест был резкий. Спикул назвал вещь своим именем и опустил руку.

— Media harena.

«Середина песка»?

Спикул снова заговорил и зажестикулировал.

Я мысленно переводил.

Кто в середине — тот живёт… выживает. По одному её краю — слишком слабые: их ставят «для крови», чтобы разогреть «брюхо» перед главным зрелищем, их отдают первыми, дёшево. По другому краю — слишком яркие: звёзды, любимцы толпы, их гонят против сильных противников, раз за разом, ставят им всё более сложные задачи, пока не сломают на потеху публике.

Выжить помогает не сила удара, не скорость движения клинка. Выжить поможет место в рейтинге: моя категория (как товара), причина, по которой меня выставили на арену. Держись середины, говорил он мне, держись подальше от обеих крайностей. Не будь дешёвым мясом. Не будь дорогой звездой. Будь серым, обычным, стандартным бойцом — тем, кого выставляют на песок снова и снова, потому что он окупается и не погибает.

Это был его совет — для меня.

Спикул допил. Перевернул кружку вверх дном над песком — вытряхнул из неё последние капли. Они темными точками упали на землю у его сандалии. Встал. Скамья пошатнулась, скрипнула. Спикул постоял секунду, глядя на стену, поверх палусов. Потом пошёл к западному крылу, к камерам ветеранов. Не оглянулся. Не сказал ни слова на прощание.

Я остался на скамье в одиночестве.

Со стороны города пахло дымом — из таверны у дороги.

Песок совсем остыл. Сверчки не унимались. Мазь на мозоли на правой ладони подсохла, стянула кожу липкой плёнкой.

У дальнего палуса ещё работал Дакс.

Он бил мечом по столбу, в одиночку. Устало. Каждый его удар был словно слабее предыдущего. Я слышал через двор, как он шумно тянет воздух ртом, с присвистом.

Амулет на кожаном шнурке — тёмный, костяной, фракийской резьбы — болтался у него на груди, ловил свет факелов, вспыхивал тускло при каждом замахе.

Дакс замахнулся ещё раз. Меч выскользнул из потной ладони. Упал на песок. Дерево вошло в песок торцом и завалилось набок. Дакс выругался — на родном языке, не на латыни.

Во дворе появился Ворон. Тёмные короткие волосы, ни одной отметины на лице, будто его за семь лет ни разу не достали на арене мечом. Шёл спокойно и уверенно. Ни одного лишнего движения.

Дакс поднял голову, заметил Ворона. Замер над упавшим мечом, на полусогнутых ногах. Рука протянута к рукояти — так и застыла. Дакс смотрел на Ворона снизу вверх, будто бы хотел поздороваться.

Ворон прошёл в трёх шагах от Дакса. Его взгляд прошёл через тирона насквозь. Ни поворота головы, ни приветственного наклона. Дакса будто бы и не было в его поле зрения.

У двери в дом Ворон остановился. Замер. Я начал считать: «Один. Два. Три». На счёт «три» он поднял руку, тронул дверную ручку, распахнул дверь и вошёл в дом. Дверь захлопнулась с глухим звуком.

Дакс подобрал меч. Отряхнул с него песок — ладонью. К палусу он больше не встал — вернул меч на стойку и направился к своему крылу дома. Я поднялся со скамьи и пошёл за ним следом.

Скрипели сверчки. Рёбра отозвались болью при каждом шаге.

Каша у повара в это утро вышла жиже вчерашней: ячмень он не доварил — крупа скрипела на зубах, масло собралось поверху мутными разводами. Я уже уяснил для себя в этой новой жизни, что вкус пищи — это не главное. Главное, чтобы эта пища вообще была. Поэтому выскреб деревянной ложкой миску до дна.

За столами ели молча: правило Требония, тишина за едой. Утром оно почти не нарушалось. Слышно было только, как стучат ложки о глину, да как у котла кухонный раб скребёт черпаком по дну, снимая пригар.

У дальней стены, широко расставив локти, доедали завтрак ветераны. У прохода теснились тироны. Снаружи, из-за дверного проёма, уже стучало дерево: трое ветеранов позавтракали и приступили к тренировкам. Удар, пауза, удар. Я отнёс миску к стойке у стены, поставил в стопку. Вышел во двор.

Солнце поднялось над восточной стеной на ладонь, но пока не согревало. Роса лежала на камнях каменной кладки мелким бисером, на песке темнели влажные пятна — прошедшая ночь была прохладная. Небо сейчас стояло чистое, без единого облака. Сентябрь здесь держался сухой; дождя не было уже дней десять.

В воздухе пахло мокрой пенькой от вымоченных с вечера ремней (что висели на жердине), сырой глиной, дымом и пригорелым ячменём из кухни, кислым потом вчерашних туник, сохнущих у крыла. От пруда в углу двора тянуло тиной и стоячей водой. Чернела копотью плита алтаря: на неё на рассвете уже плеснули вино (приношение ларам), камень ещё не просох — источал приятный винный запах.

У ворот стоял охранник, скрестив руки. Смотрел не во двор, а на улицу. За воротами скрипнула телега, погонщик хрипло гаркнул на мула. До меня долетел обрывок чужого разговора — двое шли к рынку, один говорил другому на латыни: я разобрал только упоминание масла, моря и Помпея. Другой охранник сидел на скамье у кухонного крыла, жевал корку хлеба, повернулся к тренировавшимся у столбов бойцам спиной. Он чуть заметно улыбался — явно размышлял не о подвигах Помпея.

Я снял со стойки деревянный меч. Встал к своему столбу. Качнулся с пятки на носок и обратно, ударил справа сверху. Дерево стукнуло о дерево, глухо. Довернулся корпусом, качнулся на пятки и ударил снизу, под ребро воображаемому противнику. Не сходил с места, оставаясь в воображаемом круге. Пятка нашла в утоптанной земле старую вмятину (ещё вчерашнюю или утреннюю, оставшуюся тут после утренней тренировки левой руки), я осталась в ней — удерживал дистанцию. Чуть поморщился: бок под правыми рёбрами ещё постанывал после вчерашней встречи со щитом Спикула.