Первая бронзовая поножа коснулась кожи — холодная. Буквально через два вдоха металл нагрелся от моего тела, и холод исчез. За первой поножей — заняла своё место вторая. Старик проверил каждый ремень, просунув под него палец, удовлетворённо кивнул. Я переступил с ноги на ногу. Голени непривычно отяжелели: вес брони сосредоточился у щиколоток, буквально прижав стопы к земле.

На правую руку надели манику, её металлическая чешуя сухо зашуршала. Оружейник двумя резкими рывками стянул ремни под мышкой, и рука сразу стала тяжелее и толще. Я сжал и разжал кулак, согнул локоть — чешуя послушно собралась складками в сгибе. Левая рука, та, что поначалу будет держать щит, осталась незащищённой.

Наверху толпа снова взревела. Затем рёв стих.

Послышался скрежет граблей, ровнявших песок.

У меня за спиной раздались неспешные шаги — кто-то шёл спокойно, не хромая. Я не обернулся.

Оружейник подал щит. Я продёл руку в скобу, костяшки пальцев прижались к бронзе изнутри. Приподнял щит: его верхний край оказался ровно под подбородком, а нижний уходил чуть ниже пояса.

Шлем оружейник поднял обеими руками; дунул внутрь него, выдувая пыль, и натянул его мне на голову.

Мир сразу стал глуше. Рёв амфитеатра отодвинулся куда-то вдаль, а собственное дыхание зазвучало так, словно я задышал в сложенные ладони. Шлем плотно прижал уши, и в них застучала кровь. Лицо осталось открытым, я почувствовал, как щеки и губы обдувает воздух.

Оружейник затянул ремешок под подбородком. Я сглотнул, и жёсткая кожа ремня слегка сдвинулась, пропуская движение кадыка.

Короткий кинжал (пугио) оружейник сунул мне в петлю на поясе и одобрительно хлопнул по нему ладонью. Затем вложил мне в правую ладонь рукоять сики.

Я сжал пальцы на рукояти. Из-за изгиба клинка тяжесть сместилась вперёд и потянула кисть вниз. В ушах застучал пульс: под тяжестью бронзы он ощущался чётче, чем в груди.

На арене снова протрубили.

Старик тронул меня за плечо и указал на выход.

Я сделал шаг. В тяжелых поножах колени сгибались с трудом, поэтому я невольно ставил ноги шире, чем обычно. На третьем шаге щит звякнул бронзой о металлическую защиту голени.

Тот самый стук, какой был при ходьбе у южанина. Я услышал его вибрацию в собственных ногах, на мгновение сбился с ритма; выровнял шаг и пошёл дальше.

Коридор, ведущий к арене, оказался короче, чем мне казалось — всего шагов пятнадцать, и все они вели вверх под небольшим уклоном. Под ногами захрустело. Пол был покрыт слоем песка в палец толщиной — бойцы натаскивали его с арены на подошвах. Чем ближе к выходу, тем толще становился этот слой. Следы на нём вели в обе стороны: две тропы пересекались и накладывались друг на друга.

По правой стене, ровно на высоте плеча, тянулась длинная полоса, где камень был почти отполирован. Штукатурку здесь давно уже содрали плечами. Чуть ниже я разглядел отпечатки ладоней. Их были десятки: одни бурые и старые, другие совсем свежие. Каждый, кто возвращался с арены живым, опирался об эту стену, чтобы не упасть от усталости или боли. Следующий опирался поверх или рядом.

Один отпечаток был совсем свежим: его красные края еще не успели потемнеть. Пальцы на нем разъехались вниз — окровавленная рука просто соскользнула по камню.

В углу, словно его туда отпихнули ногой, валялся обломок бронзовой окантовки щита, скрученный в трубку. Рядом с ним лежал обрывок ремня с почти целой пряжкой. Я прошел мимо, не замедлив шаг.

Из арки бил ослепительный солнечный свет, а от арены потянуло сухим жаром: песок успел раскалиться за день. Звук здесь мгновенно раскрылся, вернулись высокие частоты — свист, выкрики, глухой стук кулаков о деревянный барьер.

Каменный коридор упёрся в ослепительно белый круг арены. Песок на ней выбелило солнцем до рези в глазах. По нему ровными рядами легли свежие борозды, оставленные зубцами граблей.

Бранд повернулся ко мне вполоборота и опустил взгляд. Он посмотрел на мои ноги — оценил, как я ставлю стопу: будто таким образом проверил мою боеготовность. Убедился, что я иду ровно. Отступил на шаг — освободил мне дорогу.

На арене протрубили во второй раз.

Я шагнул на песок арены и невольно зажмурился. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. Я попробовал приоткрыть их, но меня снова ослепило: кругом было только сплошное, белое сияние без единого тёмного пятна. Пришлось снова крепко зажмуриться и постоять ослепшим.

На меня обрушились звуки. В коридоре они пробивались сквозь толщу камня — приглушённые. Там я слушал их сидя, прислонившись спиной к стене. Здесь же звуки ничто не сдерживало. Они навалились на меня со всей огромной чаши амфитеатра, и я невольно втянул голову в плечи.

Тысячи людей шумели одновременно. Этот гул собирался внутри моего шлема, вибрируя в затылке и отдаваясь дрожью в зубах.

Я опустил голову, осторожно приоткрыл глаза и уставился в песок под ногами. Я постоял так, глядя на белый песок, пока резь в глазах не ослабела.

Потом медленно поднял голову.

Люди.

Они сидели вокруг меня со всех сторон: ряд над рядом, голова над головой — вплоть до самого верха амфитеатра, где верхние зрители будто бы упиралась макушками в небо. Я посмотрел вправо — люди. Влево — люди. Обернулся назад, к чёрному проходу, из которого только что вышел, — и даже над ним они сидели, нависая над перилами и свешиваясь вниз.

Куда бы я ни посмотрел, я видел людей — и смотрел на них снизу вверх.

Меня опустили на самое дно.

Арену по кругу окружала гладкая стена высотой в полтора моих роста. Сверху по ней тянулась деревянная планка, стертая чужими локтями до блеска. На эту планку опирались руки зрителей из первого ряда — сплошной стеной, ладонь к ладони. А прямо над этими руками нависали их лица.

Над ближней трибуной, над самым барьером, был натянут парусиновый навес. Под ним царил полумрак, в котором угадывались роскошные кресла и чьи-то колени, прикрытые белоснежными тогами. Семь дней назад из этой тени показалась рука, которая махнула в сторону — и Катурикса, стоявшего на коленях с опущенной головой, отпустили живым.

Чуть левее, на низкой скамье у стены, сидели музыканты: двое с флейтами и один, держащий на коленях тяжелый бронзовый рог.

Ноги меня не слушались.

Наверху ели, пили, обмахивались веерами, переговаривались и сажали детей на колени. Тысячи людей занимались своими повседневными, мелкими делами. Жизнь шла своим обычным чередом, пока я стоял внизу, закованный в тяжелую бронзу, сжимал в руке изогнутый меч.

Я заставил себя: сделал шаг.

Под подошвой захрустело. Песок на арене был крупным, желтым, тщательно разровненным граблями — бороздка к бороздке. Я наступил на него, и ровный узор подо мной смялся.

Дальше по кругу песок был уже не таким ровным — его изрядно перепахали. Я различил на нём глубокие следы подошв, вдавленные пятки и длинные, тянущиеся к черному проему борозды. Там волокли тела: раненых или убитых.

Раскаленный песок жег сквозь тонкие подошвы, жар поднимался до самых колен. Сверху солнце пекло макушку прямо через бронзу шлема. По виску медленно, с остановками поползла капля пота, пока не добралась до челюсти.

С трибун тянуло чесноком, прокисшим вином и мочой — зрители сидели на своих местах с самого рассвета. Снизу, от самой земли, поднимался другой запах: сладковатый.

В шести шагах слева от меня лежал свежий песок. Его присыпали недавно. Служители поленились, и там из-под светлой присыпки проступило бурое пятно: запекшаяся лужа крови. По ней лениво ползали мухи.

Я обошёл её стороной.

От чёрного проёма ко мне двинулись двое в масках: кожаных личинах с длинными, загнутыми клювами и узкими прорезями для глаз. Клювы ритмично покачивались над песком в такт их шагам, делая их похожими на гигантских хищных птиц.

Всё это настолько походило на дурной сон, что я до боли сжал рукоять сики. Рукоять была тёплой и шершавой, ладонь ощущала каждую царапину на кожаной обмотке.