Двое прошли всего в трёх шагах от меня. Первый нёс на плече тяжёлые железные багры, второй тащил ведро, и вода с глухим звуком плескалась через край, падая на песок. Под масками их голоса звучали приглушённо. Они не взглянули на меня — пока я не был их работой.

Но на трибунах люди спокойно жевали. В третьем ряду напротив меня мужчина в бурой тунике машинально отламывал хлеб и передавал куски соседу, даже не глядя вниз. Рядом с ним женщина лениво обмахивалась подолом своей одежды. Чуть выше сидел старик и дремал, уронив подбородок на грудь.

У самого барьера стояли менялы с лотками на ремнях, перекинутых через шею. К ним сверху тянулись руки, сжимающие в руках монеты. Один из менял поднял голову, смерил меня равнодушным взглядом от сандалий до гребня моего шлема, отвернулся и бросил соседу пару коротких слов. Тот хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону чёрного проёма.

Я поискал взглядом вдоль всего барьера Требония, но везде натыкался лишь на чужие плащи и чужие спины. Прежде, на ринге, меня выводили на бой под знакомые голоса. Тренер Кравцов орал из своего угла одни и те же наставления, из раза в раз, из года в год. Парни из нашей секции стояли вдоль стен зала и поднимали кулаки: поддерживали меня.

Здесь надо мной сидели двадцать тысяч абсолютно чужих людей.

Я обернулся к проходу, из которого только что вышел. За мной наблюдал Бранд. Я выдохнул, прошёл ещё десяток шагов и замер в центре арены.

Замер.

Ожидание затянулось.

Служители лениво волочили граблями по дальнему краю арены, мальчишка оттащил корзину к чёрному проёму, а глашатай в стороне объяснял человеку в тоге, тыча пальцем в свиток. Я стоял посреди круга, закованный в железо, и они обходили меня, словно обычный дорожный столб.

Первыми заскучали зрители. Сначала свистнули с верхних рядов, потом свист подхватили ближе. Затем захлопали в ладоши вразнобой, поторапливая тех, кто возился на песке.

Из противоположного проёма вышел мой противник. Шлем он нёс, перехватив на сгибе левой руки. На гребне шлема лежала бронзовая рыба с поднятым хвостом. Она поймала солнечный луч и словно мигнула мне через всю арену.

Эту рыбу я уже видел. Неделю назад я смотрел на неё с верхнего ряда трибун — ещё не знал тогда, чьё имя впишут в программу боёв рядом с моим.

Квинт остановился на своём «пятачке» и опустил взгляд себе под ноги. Дальше началось то же самое, что я уже наблюдал с трибун. Он прошёлся на четыре шага, втаптывая песок сначала одной подошвой, потом другой. Провёл носком сандалии черту. Подвигал плечом и дважды присел на левой ноге, проверяя, как сидит на ней поножа.

Затем он продёл левую руку под скобу щита, качнул им в воздухе и подтянул ремень на предплечье. Упёр нижний край щита в песок и надавил на щит всем весом, проверяя ремни на разрыв.

Я стоял от Квинта в двадцати шагах и смотрел на то, как он готовился меня убить.

Он делал это неспешно.

Он делал это в девятый раз за свою карьеру.

Он снял с пояса тряпку, вытер ладонь и сунул её обратно. Через десять ударов сердца, он достал тряпку снова и вытер её ту же самую ладонь — снова.

Наконец он поднял голову и повернул лицо в мою сторону.

Между лопаток у меня скользнула капля пота.

На середину арены вышел глашатай и поднял руку.

Гул толпы начал стихать: тишина будто бы спускалась волнами с верхних рядов к нижним. Последними замолчали зрители у самого барьера. Стало отчетливо слышно, как на ветру хлопают полотнища тента над верхними ярусами.

Глашатай заговорил нараспев, растягивая окончания фраз. Латинская речь лилась длинными, слитными потоками, без единой паузы и без единого знакомого мне слова.

Нет, одно слово я всё же выделил:

«Germanus».

Так меня называл торговец невольниками — тогда, на помосте. Так меня записали в программу боёв. Такое же слово повторял Рудольф.

На трибунах лениво хлопнули в ладоши — человек десять в одном секторе. В другом секторе свистнули, больше для порядка.

Второе имя глашатай прокричал уже громче — «Квинт!» — и амфитеатр отозвался на него гулким рёвом: слева подхватили, справа засвистели, а на верхнем ярусе даже захохотали.

Над рядами замелькали руки — в руках блеснули монеты. Бронзу передавали через колени, тыча пальцами вниз — то в моего противника, то в меня. Мужчина в первом ряду перегнулся через барьер, что-то крикнул соседу и показал три пальца. Ему ответили с четвёртого ряда, и оба громко захохотали. Над ареной стоял гул, в котором я ясно различал смех. Зрители делали ставки на нашу смерть.

Между лопаток стало холодно — там, где минуту назад струился пот. Я опустил глаза и уставился в жёлтый песок. Заставил себя не слышать этот гул — и он тут же отступил на задний план.

На песок сошёл служитель в чистой тунике — тот, кто проверял оружие. Он взял мой изогнутый меч за клинок и провёл большим пальцем по его вогнутой стороне до самого острия, проверяя заточку. Поднял клинок к глазам, повернул его на свету, одобрительно кивнул и вернул мне.

Потом он перешёл к моему противнику: взвесил его прямой меч на ладони, проверил кромку, стукнул ногтем по клинку и поднёс его к уху, будто прислушиваясь к звону — нет ли в металле скрытых трещин. Кивнул и Квинту, после чего направился к лестнице.

Мы замерли у своих стартовых меток, всего в пяти шагах друг от друга.

С верхнего ряда трибун Квинт казался мне невысоким. Теперь же я смотрел ему в лицо, не задирая головы — мы были одного роста. Плечи у него были шире моих, шея — бычья, борцовская; в короткой щетине на голове блестела седина.

Он поднял меч остриём вверх — я вскинул свою сику в ответном салюте. Квинт едва заметно дёрнул подбородком — кивок был таким скупым, что я не смог бы поклясться, видел ли я его на самом деле.

Квинт надел шлем. Бронзовая рыба на гребне на мгновение поймала солнце и тут же погасла, а лицо Квинта скрылось за массивной решёткой забрала. Я посмотрел туда, где секунду назад были его глаза — теперь там были лишь две узкие, непроглядные щели.

Судей на песке двое — оба в длинных туниках, с жезлами в руках. Первый встал между нами, развёл нас по местам и показал каждому стартовую точку. Отступил к барьеру, демонстративно зевнул и прикрыл рот тыльной стороной ладони.

Второй судья просто встал у чёрного проёма, куда оттаскивали мертвецов, и застыл там, подобно статуе.

Я вытер правую ладонь о бедро. Сердце колотилось почти в горле — его стук отдавался гулким стуком в ушах. Под тяжёлой бронзой шлема оно билось громче, чем в самой груди.

Я переступил с ноги на ногу и почувствовал, как предательски задрожала правая икра. С силой вдавил стопу в песок — дрожь почти исчезла.

Я дышал через рот. Воздух был горячим и отдавал запахом раскалённой бронзы изнутри шлема.

Квинт стоял в пяти шагах от меня. Его плечи поднимались и опускались. Он тоже дышал часто.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!»

Я вдохнул воздух полной грудью и задержал дыхание.

На трибунах смолкали не сразу. Наконец, остались лишь шорохи подошв по камню и хлопки парусины на ветру. Двадцать тысяч человек замерли в ожидании.

Под почётным навесом лениво шевельнулась рука. Флейтисты взяли частый, дробный ритм. Судья резко рубанул жезлом воздух.

Бой начался.

Я выдохнул. Чаша амфитеатра исчезла. Остался жёлтый песок, синяя тень под большим щитом и рыба на гребне.

Квинт стоял.

Я стоял.

Он ждал.

Я не двигался.

Он пошёл. Боком, влево. Заскрипел песок.

Я шагнул и сделал замах. Широкий. От плеча. Завёл клинок за спину.

Обманка.

Квинт шагнул навстречу. Под удар.

— Ха!

Жало прошло у моего плеча. Я ушёл вбок. Нога зарылась в песок по щиколотку. Я высвободил её.

Вдохнул пыль.

Увидел его правый бок. Открытый. От подмышки до пояса.

В животе потеплело.

Бей!

Я отвёл сику вниз… и отступил.

Пятки пропахали на песке две борозды.

— Sta! — рявкнул Квинт.