Кроме Дакса во дворе сейчас никто не работал. Свободное время: разговоры, споры, смех.

— С чего вдруг такая суета? — спросил я.

— Так… помер человек, — сказал Рудольф. — Из богатых, здешний. Земля у него тут, дом у форума, имя. Мунус будет. Наследник даёт по нему игры. Я тебе уже говорил: мунус дают и в честь знатных покойников. Вот тебе и повод для очередного.

Рудольф пожал плечами.

— Мунус ведь уже объявляли, — сказал я. — Ты говорил, что программки уже пишут. Дату изменили?

Рудольф покачал головой.

— Это другой мунус. Тот большой, загодя. Этот спешный. Хоронят здесь на девятый день, в тот же день устраивают игры. Помер человек пять дней как. Считай.

— Ещё четыре дня.

— Четыре. За четыре дня игры нужно подготовить. С хозяевами людусов договориться. Наших взяли троих: Спикула, Ворона и рыжего. Против них выставят чужих, из других школ.

Я нахмурился, спросил:

— Наших будет только трое?

— За скольких заплатили, столько и будет.

— Сколько боёв?

— Шесть, может, восемь, — ответил Рудольф. — Для знатного человека в самый раз: не бедно и не по-царски.

— Кого хоронят-то?

— А тебе не всё равно?

Он зевнул, добавил:

— Важный человек. Из городского совета. Тебе его имя ничего не скажет. Наследник сговорился с Требонием на троих. Спикул с Вороном — не первый год на мунусы ходят. Из лучших тут. Зачем только рыжего взяли…

Рудольф дёрнул плечом.

— И… что теперь? — спросил я. — На смерть дерутся? Или как? Какие условия, что говорят?

Рудольф развёл руками.

— Как выйдет, — ответил он. — Наследник платит за зрелище. За труп заплатит вдвое: убьют бойца — возместит его школе полную цену. Заведётся толпа, потребует крови — будет ей кровь. Нет — разведут бойцов, и оба живы останутся. Тут, как получится.

Рудольф зевнул и тряхнул головой, точно отгонял сонливость.

— А я?

Рудольф потёр ноготь. Оглядел меня с ног до головы.

— Что, ты?

— Почему меня не взяли?

Рудольф хмыкнул.

— Ты настоящего меча-то в руках не держал. Разок на скутум поглядел в оружейной — вот и вся твоя подготовка. Да и не нужен ты там: троих просили, троих дали. Ты про большой мунус сейчас думай. Вот в тот тебя уже вписали. Сам видел. Германец, боёв ноль. А это чужие поминки, наспех. Тебе там делать нечего.

— Вот, значит, как.

Я хмыкнул.

Рудольф посмотрел мне в лицо и сказал:

— Успеешь ещё подраться, Арн. Не торопись.

Он усмехнулся.

— Сейчас посмотришь, как дерутся другие. Может, и полезного что узнаешь. Секреты чужие подглядишь. Весь людус погонят на бои смотреть. Всегда так. Повар сказывал. По городу вас проведут, до самой арены. Тут недалеко — через город, к амфитеатру на север. Требонию на руку: пусть весь город глядит, как его товар идёт по улице. Железо на повозке, бойцы — на своих двоих. Так что песок увидишь. Пока со стороны.

Я кивнул.

— Посмотрю.

— Только главное пока пропустишь.

Рудольф ухмыльнулся.

— Главное? — переспросил я.

— Cena libera, «вольный ужин».

Рудольф выговорил латынь медленно, будто учил меня новым словам.

— Бойцам перед боем дают есть и пить вволю, — сказал он. — Так положено. Может, в последний раз поедят. Как получится. Кто наедается впрок, кто куска не проглотит…

Рудольф прервался на полуслове: зевнул.

— Всё, — сказал он. — Пойду. Ноги домой просятся.

Он двинулся к кухонному крылу, неспешно растворяясь в сумерках. Я смотрел ему вслед. Слушал, как всё ещё стучал по палусу деревянным мечом Дакс — при свете факела.

Я слушал этот стук и вспомнил о ринге.

В спортзале всегда стоял запах пота, дешёвой кожи и нашатыря. Я вспомнил, как взвешивался на весах: в одних трусах. Потом наматывал на кисти бинты. Секундант шнуровал перчатки, вбивал кулак в мою ладонь. Капа, шлем, вазелин на скулах. За секунду перед выходом на ринг сердце прыгало до горла, во рту пересыхало. Выходишь на ярко освещённый ринг, прижимаешься спиной к холодным канатам. Звучит гонг. И понеслось: джеб, джеб, размен, клинч, разняли — снова джеб… К концу раунда руки наливались свинцом, лёгкие горели — звук гонга дарил передышку. Три раунда по три минуты. Рефери ходил между бойцами, разнимал, когда мы замирали в клинче. У канатов дежурил врач. За столом разместились судьи. Кравцов орал из угла — слов обычно не разберёшь, но я знал все его «крепкие» выражения наизусть. В перерыве он совал мне загубник, плескал водой в лицо, кричал в самое ухо то, что я обычно пропускал мимо ушей. Зал шумел. Вокруг я замечал знакомые лица: ребята из секции, тренеры, вдоль стен пара десятков болельщиков. Всё это я видел мельком во время боя. Затем звучал финальный гонг. Судья сводил тебя с противником снова: в центр ринга, держал за запястья (словно опасался, что мы продолжим бой). Поднимал руку только одному. Другой — проиграл. Иногда взлетала вверх твоя рука, а иногда чужая. Затея я стягивал перчатки, обнимал соперника, уходил в раздевалку, где пахло мазями и чужим потом. Гоше Пантелееву я как-то продул в финале по очкам — вечером мы с ним уже пили пиво и ржали над воспоминаниями о финальном поединке.

Там, на ринге, мы за поражение платили рассечённой бровью да пораненным самомнением.

Здесь другие расценки.

Я снова посмотрел туда, где исчез в темноте Рудольф. Подумал о том, что уже через четыре дня я сам увижу, чем расплачиваются за поражение здесь. Услышать — это одно. Увидеть — совсем другое.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!» — требовал Кравцов.

«Зачем?» — отвечал я.

Теперь бы я такой вопрос не задал. Потому что знал на него ответ. Дух победителя мне здесь понадобится, чтобы выжить.

Оружейник затащил на повозку скутум, накрыл его рогожей и кивнул охраннику: готово. Железо везли отдельно — шлемы, поножи, три больших щита, связку мечей под мешковиной, — а мы шли налегке, в одних туниках. Обе створки ворот распахнули до упора, и в проём потянуло холодным осенним утренним воздухом.

Пока строились, я пересчитал колонну по головам — тридцать с лишним человек. Весь людус разом повели в город, а такое случалось нечасто.

Впереди, у повозки, шли Спикул, Ворон и рыжий Катурикс. Их вели драться за чужого покойника — на девятый день, когда хоронили декуриона. Меня повели смотреть посмотреть на бои — пока только посмотреть.

Впереди шёл охранник, позади охранник; колонна вытянулась на улице и двинулась на восток, к форуму.

В первый раз меня провели по Капуе с месяц назад. Тогда мы шли в другую сторону: с юга, к невольничьему рынку. Тогда я шёл туи с верёвкой на поясе — теперь шёл без верёвки, но мой статус остался примерно тем же. Руки и голова были свободны — я смотрел по сторонам. Рассматривал город и людей.

Мужчины нам по пути попадались всё больше в туниках до колена, из некрашеной шерсти, бурой да серой, подпоясанные кто верёвкой, кто ремнём, — рабочий люд. У лавки стоял мужчина в одежде почище: по тунике сверху вниз сбегала узкая пурпурная полоса — это уже был показатель состоятельности. Дальше, через дорогу, не спеша прошёл гражданин в тоге, придерживая у плеча тяжёлые белые складки, — такого все (и мы) обходили стороной.

Мясник рубил свинину: его правое предплечье наискось пересекал старый рубец, от кисти до локтя, а нос мяснику давно своротили набок. Отстоял своё на песке арены, теперь торгует? Бывших бойцов выдавали шрамы. Как и бывших солдат.

Женщины шли с покрытой головой. Матрона в длинной столе, палла на волосах. На её пальцах блеснули кольца, — а мимо неё, прошмыгнула длинноволосая и босая девка. Протащила бадью девчонка в тунике на одно плечо. Одной половиной туники прикрываться на людях положено, другой — нечем.

Рабов на улицах тоже хватало. За матроной, согнувшись под корзиной, семенил мальчишка; двое тащили носилки с тюками, третий подгонял их в спину; у колодца стоял мужик с железным ошейником — на пластине виднелись буквы. Читать я их не умел, но и без того знал, о чём они: чей он и куда вернуть, если сбежит. В этот город меня привели так же — босого, с верёвкой на поясе. Ошейник, правда, надевать не стали: будущему гладиатору хватит и клейма позора, а оно без железа.