Я снова вернулся к реальности.

Ворота — заперты, засов изнутри, охранник у ворот. Три выхода из двора. Дверь камеры — засов снаружи, доски в четыре пальца шириной, брус лежит плотно в пазах. Окно — шириной в ладонь, взрослый человек в него не пролезет. Охранников я за вечер насчитал четверых. Периметр двора — глухая стена, без лестниц, без выступов.

Четверо охранников на тридцать пленников — не многовато ли для тюрьмы? Я зевнул. Хотя… после восстания Спартака такие предосторожности понятны: кресты с останками беглых рабов вдоль дороги я видел три дня назад. Значит, рабы ещё бегут; и оказываются на крестах.

Мышцы сдались первыми: расслабились. За ними потянулись мысли — они путались, теряли нить логики, расплывались. В комнате воцарилась почти абсолютная тьма. Последнее, что я сегодня услышал: снова скрипнул кожаный шнурок. Это Дакс опять сжал кулак — на этот раз во сне.

Проснулся я от толчка в плечо. Открыл глаза. Увидел стоявшего рядом с моим тюфяком охранника. Отметил, что полоска окна горела рыжим: рассвет. Второй тюфяк был пуст — Дакс ушёл. Я не слышал, когда он встал, и когда охранник открыл дверь. Четыре дня без нормального сна сделали своё: я спал мертвецки.

«Это надо исправить, — промелькнула в голове мысль. — Человек, который не слышит, как отпирают его дверь, долго не живёт».

Охранник ждал. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я встал и одёрнул тунику (не дожидаясь очередного удара). Мышцы ныли: спина, ноги, шея. Тюфяк был сделан из соломы (не из сена) — жёсткий. Моё тело за ночь задеревенело. Я потянулся, размял плечи. Зевнул и вышел из камеры.

Зажмурился от яркого солнечного света. Заслонился от солнца рукой и на секунду замер. Услышал, что из-за стены доносился ритмичный звон — кузница, рядом, через улицу. Почувствовал запах свежего хлеба поверх запаха пота и песка: пекарня по соседству уже работала.

Глаза привыкли к яркому свету. Я заметил, что во дворе уже стояли люди. Двадцать с лишним человек собрались полукругом у дальней стены, около каменной плиты с выемкой. Плита была чёрной от копоти, рядом с ней стоял охранник с глиняным кувшином.

Алтарь — Рудольф рассказывал: каждое утро жертва. Пропускать этот ритуал нельзя. Охранник у двери подтолкнул меня в спину. Я подошёл к собравшимся около алтаря людям. Дакс стоял через три человека от меня. Он заметил моё появление, отвёл глаза.

Рядом — бойцы, которых я ещё не видел при солнечном свете. Я пробежался взглядом по их лицам. Мужчина со шрамом от уха до подбородка стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. С другого края полукруга замер худой парень (единственный, кто смотрел не на алтарь, а на ворота).

Охранник у алтаря плеснул из кувшина на плиту — красная жидкость. Я почувствовал её запах — вино. Охранник произнёс три слова на латыни. Говорил он спокойно, деловито. Вино растеклось по камню. Охранник отступил. Всё действо заняло примерно двадцать секунд. Ни жестов, ни поклонов. Никто не задержался у алтаря. Мужчины развернулись и пошли к столовой: неспешно, молча.

Я направился к столовой вместе с ними. Вчера я видел этот двор в сумерках — мельком, по дороге на ужин и обратно. Теперь, при утреннем свете, я рассмотрел двор внимательно: прямоугольник утоптанной земли, палусы у дальней стены, каменный сруб колодца в углу. Рыжий песок лежал на глине тонким слоем. Там, где его утрамбовали, поверхность блестела — отполированная сотнями подошв.

В столовой я уже ориентировался. Взял миску из стопки, получил порцию каши из общего котла, прихватил со стола хлеб. Сел на вчерашнее место — на край скамьи у прохода. Парень, который вчера подвинулся, сидел на том же месте. Он не поднял головы. Ел: торопливо и жадно. Я зачерпнул из миски немного каши. Отметил, что ячмень разварен сильнее, чем вчера. Попробовал кашу на вкус. Не почувствовал вчерашней горчинки.

Я ел неторопливо, словно растягивал удовольствие. Посматривал через дверной проём во двор. У палусов уже тренировались. Пятеро — у ближних столбов. Удары шли ритмично, мощно. Выдох, пауза, снова удар. Пыль висела над утоптанным грунтом. Я опустил взгляд в миску, набрал полную ложку каши. Заметил краем глаза Дакса — тот сидел через два стола от меня. Дакс выглядел напряжённым, настороженным. В мою сторону он не смотрел.

После завтрака я вслед за другими бойцами вышел во двор. Солнце уже поднялось над стеной на ладонь. Песок под ногами был холодный — не прогрелся. Я подошёл ко входу в своё крыло и остановился. Задумался. Вчера меня водил охранник: от двери к двери, от комнаты к комнате. Сейчас охранник стоял у ворот со скрещёнными руками и на меня не смотрел. Второй охранник сидел на скамье у крыла с кухней. Бойцы тренировались. Я бездельничал.

Старик появился справа — неожиданно: я не услышал его шагов. Невысокий, жилистый. На вид ему было лет шестьдесят — не старый, на мой взгляд. Но рядом с молодыми бойцами он выглядел именно стариком. Его коротко остриженные седые волосы блестели на солнце, лицо расчерчено глубокими морщинами.

Старик остановился в двух шагах от меня. Осмотрел меня с ног до головы. Так мастер смотрит на заготовку: на материал, с которым ему предстояло поработать. Протянул мне деревянный меч. Тяжёлый. Моя рука просела под весом тренировочного оружия. Я взглянул на меч. Грубо обработанная древесина, рукоять обмотана кожей, потемневшей от чужих ладоней.

Я взвесил меч в руке. Тренировочный перегруз: логика та же, что и в боксёрских утяжелителях. Кравцов, мой тренер, обычно тоже давал утяжелённые перчатки — новичкам, в первый год тренировок.

Старик пошёл к крайнему свободному палусу. Я пошёл за ним (с деревянным мечом в руке). Старик остановился перед столбом, принял стойку — левая нога впереди, правая рука у плеча — и обозначил удар пустой рукой. Одно движение, скупое и точное. Он посмотрел на меня и указал на палус. Я встал перед столбом, расставил ноги. Поднял меч к плечу — к правому, как он показал. Ударил.

Меч врезался в столб. Удар пришёлся криво — рукоять провернулась в моей ладони, и отдача прошла по руке от запястья до локтя. Я стиснул зубы, снова перехватил рукоять. Ударил по палусу: уже увереннее, но рукоять меча всё равно пока ёрзала. Мои ладони были в старых мозолях (от топора или от копья?). Рукоять меча ложилась на них «неправильно»: натирала кожу в других местах, между старыми мозолями.

Третий удар. Кожу на правой ладони будто обожгло огнём — это лопнула свежая мозоль. Я стиснул челюсти, скрипнул зубами.

Ударил.

Отдача.

Снова удар.

Старик стоял у меня за спиной, наблюдал. Я чувствовал его взгляд на своём затылке. Седьмой удар. Восьмой. Перед девятым ударом старик шагнул вперёд и прикоснулся к моему локтю: повернул его под другим углом. Сделал только одно движение. Затем он убрал руку и отошёл.

Я ударил. На этот раз точнее. Почти не ощутил отдачу. Обернулся — старика уже не было рядом. Он ушёл к другому палусу, к другому бойцу. Я остался перед столбом в одиночестве.

Сжал рукоять. Снова ударил. И ещё. Нахмурился. Потому что ритм ударов явно не складывался. Я чувствовал, что удары шли неровно, с разной силой, под разными углами. Не так, как у других. Вокруг меня деревянные мечи стучали по столбам ровно и уверенно. Палусы стойко принимали удары. Бойцы дышали в такт движениям, работали уверенно и сосредоточенно.

Песок скрипел под их ногами. За стеной звенела кузница. Два ритма, и оба не мои. Я сейчас был худшим бойцом во дворе. Хотя мышцы слушались, руки двигались быстро. Но между намерением и ударом вклинивалась пауза — доля секунды, в которую разум перехватывал управление и вносил поправку. Каждая поправка делала движения только хуже. Привычка думать перед действием сейчас только мешала моим рукам.

Я сделал паузу, опустил меч, огляделся.

Рядом со мной (у соседнего палуса) работал темнокожий боец — молодой, сухощавый, жилистый. Я проследил за его действиями. Отметил: его правая рука двигалась заметно быстрее левой. Удар правой — резкий, точный, перехват — и левая рука выходила с задержкой в долю секунды. Несимметричность. Темнокожий боец закончил серию и посмотрел на меня. Без особого интереса. Тут же отвернулся, продолжил тренировку.