Около очередной двери мы снова остановились. Охранник отодвинул засов и указал рукой внутрь комнаты. Я в очередной раз за сегодняшний день переступил через порог. Взглянул по сторонам.

Комната… скорее, камера: три шага в длину, два с половиной шага в ширину. Два тюфяка у противоположных стен. Правый заметно продавлен, с вмятиной от тела; над ним на железном крюке висел обрывок ткани. Левый… похоже, мой: солома в нём будто бы свежая, не примятая. Над тюфяком такой же крюк, но пустой.

Охранник задвинул засов: снаружи. Я замер посреди камеры и прислушался — брус лёг в пазы плотно, без люфта. Я покачал головой. Вдохнул застоявшийся запах чужого человеческого пота. Поднял глаза. Окно нашёл взглядом под самым потолком: узкое, в ладонь шириной. Стены из туфа: шероховатые. Раствор между блоками положен аккуратно.

Я сел на свой тюфяк, прислонился спиной к стене. Почувствовал сквозь ткань туники холодный камень. Закрыл глаза. Задумался. Прошло четыре дня с того момента, когда я очнулся в трюме корабля. Между тем ударом головой о балку и этим стуком засова уместились корабль, порт, дорога, аукцион — и теперь камера с двумя тюфяками. Много событий за короткое время.

Живот тоскливо заурчал. Я сообразил, что со вчерашнего дня съел лишь горсть ячменя и выпил кружку воды на дороге. Моему новому молодому телу этого явно было недостаточно. Я почувствовал: через окно тянуло остывающей землёй и горелым маслом с кухни. Мысли о кухне тут же перешли в мысли об ужине. Желудок поприветствовал их печальным стоном.

Живот с десяток минут развлекал меня тоскливым пением. Прежде чем снаружи снова лязгнул засов. Охранник открыл дверь и махнул рукой: потребовал, чтобы я последовал за ним. Я охотно поднялся на ноги. Потому что запах подгоревшего масла усилился и будто бы поманил на кухню.

Мы снова прошлись по тесному коридору. Охранник привёл меня в длинное помещение с низким потолком. Там я увидел деревянные столы, скамьи, очаг в дальнем конце и котёл над ним. Вдохнул чудесный запах: ячмень, горячее масло, дым. У котла стоял мужчина с черпаком и раздавал кашу в подставленные миски. Худой, наряженный в короткую засаленную тунику. Стоял босой на каменном полу.

Первый восторг от запаха ячменя прошёл — только теперь я взглянул на разместившихся за столами людей. Двенадцать человек. Я подсчитал их за пару секунд. Люди ели. Молча. Даже не стучали ложками по мискам. Тишина была неестественной для такого количества собравшихся в комнате мужчин: будто установленная некими пока неведомыми мне правилами.

Охранник подтолкнул меня в спину и указал на стоявшую у стены стопку глиняных мисок. Я взял верхнюю, подошёл к котлу и протянул её в сторону босого мужчины. Мужчина с черпаком поднял на меня глаза, задержал на моём лице взгляд (примерно на секунду). Затем склонил голову и плеснул в мою миску кашу: густую, серую, тут же покрывшуюся маслянистой плёнкой.

Мой желудок радостным возгласом поприветствовал появление в миске каши. Я заметил на столе рядом с котлом куски плоского хлеба, взял один и повернулся к столам. Взглянул на обстановку в комнате уже под новым углом: с точки зрения не инженера, а новичка в коллективе.

Отметил, что у дальней стены, спиной к камню, сидели те, кто занимал за столами больше места, чем следовало бы: ели, широко расставив локти. Мозолистые руки, уверенные движения: ветераны. Они жевали неторопливо, не глядя в миски. Не смотрели и в мою сторону — будто меня в этой комнате и не было.

Я чуть усмехнулся — беззвучно (уже принял правила игры). Увидел, что ближе к проходу мужчины расположились за столами теснее. Ели они словно чуть суетливо. Не отводили взгляды от содержимого мисок. Новички? Я присел рядом с ними на край скамьи. Ближайший ко мне парень — худой, узкоплечий — молча подвинулся, не подняв головы. Я поставил на стол миску, принялся за еду.

Каша была горячая. Пресная, жестковатая: ячмень разварен не до конца, зёрна хрустели на зубах. Приправлена оливковым маслом: мутноватым, с горчинкой. У неё был странный привкус — резкий, рыбный, незнакомый. В каше я почувствовал приправу, от которой рот наполнился солёной горечью. Я проглотил. Привкус остался.

Попробовал хлеб — плотный, не солёный. Пришёл к выводу, что пища невкусная. Но тут же поймал себя на том, что быстро заработал ложкой. Будто недоваренная каша и несоленый хлеб показались мне деликатесами. Заставил себя замедлиться. Усмехнулся. Выдохнул. Продолжил есть, но уже спокойнее. Желудок замолчал — он получил желаемое.

Я оторвал взгляд от каши и пробежался взглядом по лицам.

Увидел, что через два стола от меня сидел мужчина с заметным шрамом: от уха до подбородка. Взглянул на его светлые волосы, на широкие плечи, на грубоватое лицо. Мужчина жевал медленно, глядел перед собой. Я задержал на нём взгляд — не поворачивая головы, он перевёл глаза на меня. Осмотрел меня сверху вниз: плечи, руки, грудь. Оценивал меня три секунды. Затем он посмотрел мне в глаза.

Я встретил его взгляд. Равнодушный, высокомерный. Мы боролись взглядами секунд пять. Затем он отвернулся — будто бы равнодушно. Но я почувствовал промелькнувшее в его глазах недовольство. Вернулся к еде. Сам не заметил, как подобрал с миски все крупинки. Улыбнулся: от чувства сытости. Отметил, что мужчины один за другим поднимались, ставили миски в стопку у стены и уходили.

Я поставил свою: туда же. Пошёл к выходу.

Охранник встретил меня у двери.

Охранник отвёл меня камеру. Там, на втором тюфяке, сидел человек. Молодой: на вид лет семнадцати. Худой, узкоплечий, с тёмными засаленными волосами до ушей. Он сидел спиной к стене, подтянув колени к груди. Я заметил, что из его правого кулака свисал кожаный шнурок.

Он поднял голову, когда я шагнул в комнату. Посмотрел на меня — настороженно, внимательно. Я не почувствовал в его взгляде угрозу. Скорее, ощутил в нём тревогу. Я сел на тюфяк. Охранник задвинул засов.

Я посмотрел парню в глаза и чётко произнёс:

— Арн.

Прикоснулся ладонью к своей груди.

Парень кивнул.

Ответил мне тихо, коротко, на выдохе:

— Дакс.

Он тут же улёгся, повернулся лицом к стене — будто во избежание дальнейшего разговора. Принял позу зародыша. Я увидел, как он прижал к груди кулак, из которого по-прежнему выглядывал кожаный шнурок.

Я подумал, что минут через десять таких подробностей уже не рассмотрел бы: небо за окном посерело. Я лёг на спину. Слома под спиной пружинила, стена холодила плечо. Уставился на тёмный потолок.

Мысли поспешили покинуть тесную комнатушку и устремились туда, где находились сейчас мои жена и сын. Я невольно сжал кулаки и скомандовал себе: «Стоп». Сосредоточился на реальности.

Серая полоска за окном постепенно темнела. Камера становилась тёмной — я перестал видеть стены. Лежал и слушал.

Дакс дышал ровно, неглубоко. Он уснул далеко не сразу: кожаный шнурок то и дело тихо поскрипывал в его кулаке.

Небо за окном стало чёрным.

Дыхание Дакса замедлилось. Уснул.

За дверью время от времени раздавались шаги охранника. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Через минуту — снова. За окном — тонкий монотонный треск насекомых. За стеной людуса жил своей жизнью город: громыхали по камням колёса телег, звучали окрики погонщиков. Капуя не спала.

А вот меня уже клонило ко сну. Мышцы гудели, веки тяжелели. Тепло каши давно уже дошло до живота, и узел, стягивавший его весь день, ослаб. Но голова пока работала. Я считал и рассчитывал — как и всегда, когда не мог сразу уснуть.

Тридцать лет я решал задачи с различными параметрами. Нагрузка на балку. Несущая способность грунта. Допустимый прогиб. Сейчас параметры были другие, а привычка — та же. Я раскладывал свою клетку на составные части, считал толщину стен и расстояния.

Перед глазами мелькнула столовая на стройке в Нефтеюганске. Жестяные подносы, суп с перловкой, радио на подоконнике, которое никто никогда не выключал. Круглое лицо кассирши, очередь, запах хлорки из коридора. Стоп. Картинка продержалась ещё секунду — и погасла.