Слов я не понимал, только слышал ритм: приказ — пауза — ответ. Людей наверху было человек восемь, может девять. Я сосчитал их по шагам и по голосам. Одно слово повторилось трижды с одинаковой интонацией: каждый раз перед тем, как корабль кренился влево. Команда поворота, скорее всего.

У лестницы стоял охранник с факелом. Открытый огонь. Пенька в щелях борта — в полуметре от него. Прогорклое масло горело в плошке у ног охранника. Дерево вокруг сухое там, где соль не успела пропитать его насквозь. Понятие пожарной безопасности здесь, существовало только в теоретическом виде? Один неловкий шаг — и всё закончится одновременно для всех, включая меня.

Охранник смотрел не в мою сторону. Он слушал команды с палубы, чуть приподняв голову. Кожаный панцирь — выглядел подстать мечу: будто на исторической иллюстрации. Факел охранник держал спокойно и привычно, без напряжения — как человек, для которого открытый огонь в деревянном трюме давно стал привычным фоном.

Не мой корабль. Здешний правил я не знал. Но пока не причалили, у меня было время, чтобы их выяснить.

Я начал с того, что точно знал. Латынь слышу. Значит… Италия? Нас везут как груз, связанных, в трюме. Есть охрана. Куда везут и зачем, неизвестно. Это не начало истории — это продолжение.

До трюма были события. Какие именно — этого я не знал. Был человек, который жил в этом теле до меня: наверняка был. Тело молодое, хорошо физически развитое. Человек — левша с хорошими рефлексами. Пленник. Теперь все эти определения, похоже, относились ко мне.

Из щели у настила потянуло свежим воздухом: прохладным, с запахом моря поверх трюмной вони. Через ту же щель пробивалась полоска света. День. Это тоже важно.

Я подсчитал: новое молодое тело, корабль в море, Италия. Три факта — это уже не полная неизвестность.

Пока не причалили, у меня было время, чтобы разобраться в происходящем.

Я огляделся.

Пленник у левого борта (тот, что сидел лицом к доскам) оказался ближайшим ко мне. Ему лет двадцать пять на вид. Светлые волосы, острые скулы. Потёртый плащ, сандалии с оборванной подвязкой. Его правая рука лежала на колене, и большой палец двигался сам по себе: тёр ноготь указательного пальца — суетливо, но едва заметно. Привычка, которую хозяин давно перестал замечать?

Он не смотрел на меня. Следил за охранником. Когда охранник отвернулся, а латынь с палубы стала громче, пленник подполз ко мне.

— Как тебя зовут? — спросил он тихо.

Говорил по-немецки? Неужели я так хорошо помнил немецкий язык, который учил ещё в школе?

Ответил автоматически:

— Арн.

Сам не понял, откуда появился этот ответ.

— А я — Рудольф.

Рудольф разглядывал меня.

— Три дня, — сказал он. — Ты три дня был без сознания. Не двигался. Я думал…

Рудольф не закончил.

Посмотрел на меня и сообщил:

— Ты крепкий парень, Арн. Мы, германцы, все такие.

Рудольф снова потёр ноготь указательного пальца.

— Знаешь куда нас везут? — спросил он.

Я покачал головой.

Рудольф опустил взгляд и заговорил — тихо, по-немецки. Капуя. Он слышал в порту — нас везут туда. Говорил Рудольф спокойно, краем глаза смотрел на меня, будто проверял мою реакцию.

«Капуя». Я повторил про себя это слово. Капуя — город в Италии. Латынь, парусный корабль, охранник с факелом и с мечом.

Я пробежался взглядом по наряду своего собеседника. Промелькнувшая в голове мысль показалась мне фантастической. Но я тут же напомнил себе: а чужое тело — это не фантастика?

Сказал:

— Рудольф. Какой сейчас год?

Я договорил — лишь после этого сообразил: спросил по-немецки. Причём, произнёс я вопрос с тем же акцентом, с каким говорил Рудольф. В школе мне преподавали иной немецкий.

Я кашлянул. Подумал: «Что ещё я получил в наследство от прошлого владельца тела?»

Рудольф поднял взгляд.

— Сейчас год консулов Глабриона и Пизона, — сообщил он. — Так говорили в порту.

Как? Год Глабриона? Я снова посмотрел по сторонам: на одежду других пленников, на охранника. Историческая реконструкция? Прошлое? Рим?

Историческую хронологию я примерно помнил по событиям. Но имена чиновников в голове не держал — я историк-любитель.

Пришлось считать от другого конца: Помпей получил командование против пиратов в 67-м — в год Глабриона. Помпей воюет… сейчас? Значит… сейчас шестьдесят седьмой год до рождества Христова?

«Капуя».

Я огляделся. Все пленники в трюме — мужчины. Молодые. Ни женщин, ни стариков. «Людус» — это слово, которым римляне называли свои гладиаторские школы, пришло само, словно вывод. Молодые мужчины, их везут в Капую. Они будущие гладиаторы? То есть… мы.

История Древнего Рима была моим давним увлечением — ещё со студенческих лет, задолго до работы в Херсонесе. Капуя — крупнейший центр гладиаторских школ в Древнем Риме, это я знал наизусть.

Я снова взглянул на своих спутников. Целевой отбор?

Хорошая новость в плохой упаковке. Хорошая: люди гладиаторы иногда доживали до свободы. Плохая: доживали они до свободы лишь иногда.

Пленник? Гладиатор? Древний Рим?

Снова огляделся.

— Сколько нас? — спросил я.

Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?

— Шестеро, может семеро, — ответил Рудольф. — Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.

Я дёрнул руками — снова почувствовал верёвки на запястьях.

Посмотрел на Рудольфа и спросил:

— Как ты попал в плен?

Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?

— Попал в засаду. На переправе через Рейн.

Рудольф потёр ноготь.

— Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.

— Восемь человек?

Я бросил взгляд на наших спутников.

Рудольф покачал головой.

— Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.

Рудольф произнёс это спокойно.

Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».

Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.

«Цезарь живой», — промелькнула в голове мысль.

Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) — через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) — через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках — Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.

Я посмотрел вверх — туда, где звучали команды на латыни.

Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.

Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма — возможно, пригодится.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?

Я вздохнул.

«Капуя».

— Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?

Рудольф посмотрел на меня.

— Цена зависит от репутации бойца, — ответил он. — Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.

Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.

Пока это всё звучало… неправдоподобно.

Я усмехнулся — у меня это получилось.

Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли — во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).