Запахи появились до того, как я открыл глаза: гниль, соль, мокрая древесина. От пола тянуло кислятиной, неотделимой от первых трёх запахов. Я лежал на жёстком настиле. Чувствовал, что затылок гудел (как после удара). Попробовал сесть — темя уткнулось в… балку? Лёг обратно.

Верхний ряд амфитеатра, вечер, море вдали — это последнее, что помнил. Потом вспыхнула боль в груди, и… всё. А потом появились эти запахи. Ещё… меня сейчас качало: ровно и ритмично. Соль, дерево, гниль и качка. Корабль? Запах соли. Значит, море? Значит, я не на полу гостиничного номера в Севастополе.

Что происходит?

Три версии происходящего. Быстро.

Первая версия: сон. Верёвка давила на запястья: онемение левой кисти было совершенно реальным — эта версия отпала сразу. Потому что сны так не работают.

Вторая: кома. Галлюцинация, которую разыгрывает мозг, пока в больнице врачи делают своё дело. Версия красивая; она объясняет запахи, объясняет качку. Но галлюцинации не выдерживают логические цепочки. Где-нибудь последовательность событий обязательно сломается. Или пропадёт их реалистичность: верёвка исчезнет, балка над головой окажется мягкой. Я проверил: верёвка на запястьях осталась верёвкой — пока.

Третья версия: всё по-настоящему. Это неудобная версия, и самая похожая на правду. В галлюцинацию я не поверил сразу. Поэтому третью версию принял за рабочую и начал разбираться.

Проверил: левая рука слегка онемела — её передавила верёвка. При нажатии на запястье оно отзывалось лёгкой болью. У правой руки работоспособность была лучше. Пальцы двигались. Я пересчитал их: пять — всё правильно. Способность считать осталась со мной, хотя тело было явно чужим — это я уже понял.

Я пощупал подушечками пальцев костяшки на кулаках: ни мозолей от ударов, ни стёсанной кожи не почувствовал. Это тело в кулачных боях не участвовало. На подушечках пальцев кожа огрубела — раньше владелец тела работал руками, и много. Я потрогал губами запястье левой руки — нашёл шрам: ровный, твёрдый, старый.

Я сжал левую руку в кулак — мышцы под кожей выступили отчётливо. Мощные, рельефные. Сжал правую — случилось то же самое. Эти руки раньше работали много, без сомнения. Я не знал, чьим было это тело. Но оно меня слушалось — и это пока главное. Сейчас оно моё.

Сел: медленно. Голова не закружилась. Попробовал встать; с первой попытки не вышло: ноги затекли. Со второй — получилось. Когда вставал, сразу почувствовал, что мой рост стал другим, выше прежнего. Я машинально оценил расстояние до балки и ошибся. Потому что снова приложился о балку темечком. Не сильно, но достаточно, чтобы понять: я ещё помнил свои прежние пропорции — это тело было длиннее.

Встал, поднял связанные руки к лицу. Факел у лестницы давал немного света, но того хватило, чтобы я различил: у меня теперь длинные пальцы, а ладони уже, чем были у меня раньше.

Я вдохнул трюмный смрад и не закашлялся. Сердце билось спокойно. Колени не скрипели — ни намёка на хруст, который у меня появился лет в тридцать пять. Голова после удара о балку гудела умеренно — и гул уже стихал. Горло пересохло, но не критично — значит, меня поили. Мышцы ног затекли сильно — лежал долго. Тело уже двигалось, молодое. Я немного постоял, пока онемение в ногах не прошло, потом сделал несколько шагов. Пошатнулся.

Я ощупал лицо: скулы острые и выступающие, нос прямой и без горбинки, щетина на щеках жёсткая (три дня не брился, может четыре), лоб высокий. Осязание — плохой способ себя изучить, но другого пока не было. Потом себя увижу; сейчас важны не детали, а сам факт того, что это не моё прошлое тело. Вновь промелькнули мысли о сновидении и галлюцинации — я отогнал их.

Сейчас меня интересовали только факты.

Уже сейчас понятно: у меня молодое тело, физически крепкое. И (это важно) принадлежало левше. Я поднял связанные руки и вытянул их перед собой. В левом плечевом суставе угадывалась привычная уверенность, которой у меня в левой руке никогда не было. Моя рабочая — правая. Его рабочая — левая. Придётся переучиваться?

Вес этого тела тоже был другим, непривычным. Когда вставал — почувствовал: оно явно легче, чем то, к которому я привык. Молодое тело, без лишнего жира. Центр тяжести чуть выше — придётся это учитывать. Колени без хруста, восстановление быстрое. Тело лёгкое, рефлексы явно опережают мышление. Ему… лет двадцать? Может и меньше.

Ещё одна деталь, которую я заметил не сразу: человек у лестницы пошевелился, и моё… новое тело напряглось раньше, чем я успел решить, опасно это движение человека или нет. Рефлекс. Раньше у меня такого не было — у того меня, которому было за сорок.

— Пффф…

Я выдохнул и огляделся. Трюм. Небольшой. Лестница в дальнем конце трюма (до неё на глаз метров пять), а дальше темнота. Низкий потолок с похожими на рёбра балками. Светил факел у лестницы, да шёл слабый свет из щели в настиле. Рядом со мной лежали тюки. Бочки и… амфоры вдоль правого борта обвязаны верёвками. Товар?

Я приподнял брови. Снова проверил крепость верёвок на запястьях. Связали меня (моё нынешнее тело) умело. Зачем?

Вдоль левого борта сидели и лежали человек шесть-семь — тоже связанные, как я. Один не двигался совсем, сидел лицом к борту — давно уже, судя по позе. Двое лежали на боку. Один спал — это я понял по его дыханию, нечастому и глубокому. Отметил, что спать в таких условиях — это или привычка, или полное изнеможение. Ещё двоих-троих человек я угадал по редким шорохам в дальнем углу, хорошо разглядеть их не смог.

Никто не разговаривал.

Человек у лестницы держал факел, меч висел у него на бедре. Меч? Охранник?

Запах пленников смешивался с морским — пот, грязная одежда и страх. Страх тоже пахнет. Это я знал по боксёрским раздевалкам. Здесь был почти тот же запах, только куда насыщеннее.

Пленник у борта зашевелился. Повернул голову в мою сторону. Молодое лицо, упрямый взгляд, который в моём представлении не вязался со связанными руками. Смотрел он спокойно, словно оценивал меня. Молчал. Мы смотрели друг на друга несколько секунд и одновременно отвернулись.

Я снова сосредоточил внимание на звуках.

За бортом плескалась вода. Корабль покачивался и поскрипывал. Мачта скрипела не так, как корпус — её голос звучал выше, тоньше. Такелаж гудел на ветру. Я отметил, что дерево скрипело иначе, чем металл. Оно издавало будто бы живой звук, меняющийся с каждой волной, с каждым порывом ветра.

Я помнил, что металл гудит иначе: монотонно. Я знал этот звук по двадцатилетнему опыту строительства. В основном я строил мосты и промышленные объекты. Голос металла слышал не однажды. У металла всегда один и тот же тон, пока нагрузка на него не менялась.

Я прижал ладонь к борту и почувствовал вибрацию: слабую, безостановочную. Принцип надёжности корабля тот же: его конструкция выдерживает нагрузки, пока каждый элемент чётко делает свою работу. Здесь каждый работал исправно. Корабль построил грамотный инженер.

Но о канализации он не позаботился: наверное, не имел такой цели.

В щелях обшивки — смола. Я пощупал её пальцем: конопатка плотная, профессиональная — пенька набита без зазоров, смола поверх застыла ровным слоем. Я потрогал паз между досками. Твёрдо, без люфта. Сделано профессионально.

Не похоже на галлюцинацию.

Я почувствовал, что смола имела горьковатый запах. Пенька пахла пылью и травой. Снизу, из-под настила, тянуло рыбой и гнилью — давней, въевшейся в доски, неотмываемой. Соль была везде, она пропитала дерево насквозь. Морская соль пахла резче поваренной. Я однажды строил на побережье — там так же пахло после шторма. Здесь было то же самое, только запах не выветривался.

Я прислушался. На верхней палубе топали, перекликались. Латынь? Я такие фразы слышал от студентов медиков. Только сейчас звучала живая речь: короткие слова, резкие окончания. После каждой фразы случалось движение: шаги, скрипели снасти.