Он поднял палец.

— Главная ценность у игрока — программа. В ней всё расписано: какой боец, откуда, из чьей школы, сколько боёв за плечами, сколько побед. По ней и смотрят, на кого класть. Как купец на товар глядит: этот свежий, этот лежалый. За этого проси дорого, за того — гроши.

Он глянул на меня.

— И на новичков ставят. И на тебя поставят, Арн. Германцем в программу впишут: Germanus, из школы Требония, боёв ноль, побед ноль. И кто-нибудь да прикинет: а не рискнуть ли монетой, не поставить ли на тёмную лошадку?

Рудольф прикоснулся к кошелю, звякнул монетами.

«Тёмная лошадка, — мысленно повторил я. — По рукам ударили и разошлись».

Усмехнулся: вспомнил Гошу Пантелеева.

Секция на Автозаводской, подвал с низким потолком, запах пота и мазей. Мешки на цепях. Гоша не столько боксировал, сколько принимал ставки на тех, кто боксировал. Записывал он всё в затёртую книжицу в клеёнчатой обложке, огрызком карандаша. У него была своя система коэффициентов, которую не понимал никто, включая самого Гошу: он путал, кто фаворит, вечно пересчитывал, зачёркивал, спорил до хрипоты.

Однажды он принял ставки на спарринг, где я выходил против левши, поставил на левшу — а левша поскользнулся на мокром мате и лёг в первом же раунде. Гоша остался должен половине секции. Расплачивался, чем мог: одному отдал свои старые перчатки, другому отдал новые кроссовки прямо в раздевалке и пошёл домой в сменке. Кравцов смотрел на это и качал головой: «Пантелеев, голова у тебя работает хуже, чем у Савельева кулаки. А это, брат, приговор».

— …Арн. Оглох?

Рудольф ткнул меня в плечо.

— Слушаю, — сказал я.

Моргнул.

И тут же спросил:

— Рудольф, ты бы на меня поставил?

Рудольф пожевал губы, потёр ноготь.

— Ставки — забава для дураков, — сказал он. — Один дурак проиграл, другой дурак выиграл. Кому как повезло. Ненадёжное это дело. А я человек торговый. Люблю, чтоб вложил деньги в товар, а он продался да деньгу мне прибавил. Без этого вашего «повезёт — не повезёт».

Он сказал это спокойно, не глядя на меня.

Дакса стукнул мечом о палус, шумно выдохнул.

— Арн, ты вот спросил: поставил бы я на тебя, — сказал вдруг Рудольф. — А я тебе про другое расскажу. Был… один боец, про которого я тебе недавно уже говорил: воспитанник Бранда. Тот самый, который обеими руками хорошо бился.

Он глянул на дом, на тёмные окна.

— Слава о нём гремела на весь город. Как раз перед тем последним боем… ставки на него пошли огромные. Весь город на него ставил. Все ждали, что он обязательно победит. Против него было ставить монету — глупо: всё равно, что деньги в костёр бросать. Никто не верил, что он в том бою проиграет.

Рудольф ещё понизил голос.

— А кто-то поставил против него. Крупно, говорят. Не как все.

Он замолчал. Пошевелил пальцами.

— И тот бой… — Рудольф качнул головой. — Врут по-разному: кто говорит одно, кто другое. Одно верно: воспитанник Бранда с той вершины не спустился. А тот, кто против него поставил, — тот поднялся. Высоко поднялся. Разом.

Рудольф посмотрел на ворота, помолчал.

— Больно уж кстати тот боец проиграл: для того, кто на нём заработал, — обронил Рудольф и осёкся.

Он провёл ладонью по колену, стряхнул с него несуществующую пыль.

Произнёс:

— Хотя… мало ли что болтают. Не моё это дело.

Он поднялся, кряхтя, упёршись рукой в стену.

— Ну. Пойду.

Я тоже встал.

— Погоди, — сказал я. — Горшок.

Я взял свежую мазь, кивнул на стену своего крыла:

— Пустой стоит в камере. Заберёшь?

Рудольф качнул головой: неси.

Я пошёл к дому. Внутри пахло соломой и потом. Дакс ещё не вернулся — тюфяк его пустовал. Во дворе звучали удары — всё реже. Я поставил новый горшок в изголовье, на приступок в стене. Пошарил рукой у своего тюфяка, нашёл старый — лёгкий, пустой, тряпица на нём засохла коркой. Взял его и вышел обратно во двор.

Рудольф ждал у стены.

Я отдал ему пустой горшок. Он сунул его подмышку.

— Береги себя, Арн, — сказал Рудольф и побрёл к воротам.

Я остался у стены.

У дальнего палуса всё ещё стучал меч. Дакс не уходил. В темноте я уже не видел его — только слышал: удар, тяжёлый выдох. Удар, выдох. Всё реже.

Мне снова вспомнился Гоша Пантелеев. И слова Рудольфа.

А я сам… поставил бы на себя?

Я прикинул, что увидит тот, кто раскроет программу боёв и дойдёт до моей строки. Германец. Недавно в людусе. Боёв — ноль. Побед — ноль. Из школы Требония. Ставить тут не на что. Тёмная лошадка, каких в программе будет десяток. На таких ставят по мелочи: для куража или в расчете на большую удачу. Дешёвое мясо для разогрева публики. На такого поставит монету только дурак.

Это с одной стороны.

А с другой — то, чего в программе не будет. Противник против меня выйдет, готовясь к правше. Он тоже прочтёт мою строку в программке и увидит «Germanus, боёв ноль». Новичок, предсказуемый. Выйдет на арену в расчете на простой и понятный бой. Которого, как я надеюсь, не случится.

Да. Я поставил бы на себя. Потому что надеюсь не только на удачу, но и рассчитываю удивить противника.

Дакс снова ударил мечом по столбу. И ещё раз. Я посмотрел в его сторону и подумал: а поставят ли деньги на победу Дакса?

По виску скользнула капля пота. Такая же капля пробежала воль позвоночника. Обманный удар слева, шаг вперёд. Серия ударов: слева, справа, слева — быстро, как учил меня Кравцов. Бранд принял первый удар на щит, второй увёл вниз кромкой. На третьем ударе я снова открыл бок, и Бранд прижал палку к моим рёбрам.

— Мёртв, — сказал он.

Я опустил меч.

Двор серый, ещё сонный: сумерки едва начали выцветать над стеной. Земля под подошвами пока сырая и холодная. Мою камеру Бранд сегодня снова отомкнул раньше других, вышел вместе со мной к столбам, пока людус спал. Сейчас он держал в левой руке ивняковый щит, в правой руке у него была палка в локоть длиной, обструганная добела. У меня тоже были в руках меч и щит, но только держал я их иначе: щит на правом предплечье — рукоять меча в левой ладони. Изо рта у нас шёл пар.

Весь мой расчёт был на один удар. Пока противник не приноровился к бою с левшой. Промахнусь — и пойдёт долгая возня щитами, для которой у меня пока не достаточно ни сил, ни опыта. В этом случае исход поединка решит опыт. Моему опыту сражений с мечом в руке — три недели. Да и меч я пока держал в руках только деревянный, который хоть и тяжелее настоящего, но настоящим оружием всё же не был.

— Работай слева, — сказал Бранд на знакомом мне германской наречии.

Он поднял щит.

Я пошёл на него снова. Сдержался: не ринулся вперёд, нанося град ударов. Обманное движение вправо… — ударил сверху вниз, наотмашь.

Бранд качнул щитом, принял мой меч вскользь. Я провалился под весом меча… и снова оголил правый бок. Бранд ткнул меня палкой под рёбра.

— Мёртв, — повторил он.

Отступил, снова поднял щит.

Я шагнул к нему, качнул плечом — очередная попытка обмана — и ударил слева.

Бранд принял мой меч на щит, шагнул навстречу и ткнул меня палкой в живот. Я согнулся: перехватило дыхание.

— Мёртв.

Я не без труда выпрямился, утёр лоб предплечьем — уже мокрым от росы и от пота: от чего больше, не разобрать.

Вспомнил тренировки со Спикулом (те, на которых тренировался в правосторонней стойке). Вспомнил круг, нарисованный сандалией Спикула на песке. Выдержал дистанцию, поводил деревянным острием меча у нижнего края щита Бранда. Снова задышал ровно, подсчитывал выдохи.

Бранд выжидал. Секунду. Ещё одну. Во дворе тишина, лишь стучало в груди сердце и скрипел под подошвой сандалии песок.

На четвёртом выдохе Бранд качнул щитом вправо — сдвинул его на палец, не больше. Брешь.

Удар слева, резко, снизу вверх. Меч прошёл в брешь, но не встретилось с телом Брада — пробил пустоту в сантиметре от его рёбер. Палка Бранда замерла в воздухе. Далек от моего горла или живота.