Увидел: Спикул поднял левую руку и согнул её в локте — будто бы изобразил щит размером от подбородка до бедра. Сосед кивнул. Тогда Спикул поднялся из-за стола, занёс правую руку в широком замахе. Тут же сместился в сторону — точно занял место своего противника — шагнул под собственный замах (напомнил о нём жестом): левым плечом подался вперёд, вплотную к тому месту, где стоял бы нападающий. Он замер, взглянул на собеседников и развёл руками.

Ветераны захохотали. Ветеран (галл) хлопнул ладонью по столешнице так, что подскочили миски, и крикнул Спикулу через весь стол четыре слова на латыни — они прозвучали для меня, как лишённые смысла звуки. Сосед поколотил его кулаком по спине и всё повторял неразборчивую фразу, тыча пальцем в землю. Зрители в воротах вытянули шеи: там тоже смотрели на Спикула. Спикул отмахнулся и сел. Южанин напротив меня катал между пальцами хлебный мякиш.

Я посмотрел на то место, где только что стоял Спикул. Вспомнил, ту сценку, которую он разыграл. Сообразил: этот шаг под удар я уже видел — на арене. Или мне показалось? Я сунул в рот новую порцию хлебной корки. Нет, действительно видел — в том бою, где ранили Катурикса. Мурмиллон с рыбой на гребне шлема тогда толкал рыжего окованной шишкой щита — бил в одну точку. А под конец, когда рыжий занёс клинок за спину, мурмиллон шагнул ему навстречу и вбил шишку щита в его грудь.

Я положил на доску так и не доеденный кусок хлеба и вытер пальцы о тунику. Сосед сказал Спикулу несколько слов на латыни — я не разобрал ни одного — и кивнул в мою сторону. Спикул обернулся, посмотрел на меня, перелез через скамью и пересел ближе. Спикул заговорил вполголоса: длинная фраза, за ней фраза покороче, потом ещё одна. Я выхватывал отдельные слова — scutum, pedes — но смысл его монолога не уловил. Спикул замолчал — выжидающе посмотрел мне в глаза.

Я покачал головой. Спикул секунд десять подумал, взял свою миску и поставил её на край стола. Рядом поставил вторую, пустую; сдвинул их край к краю. Толкнул одну рукой — вторая миска проехала по столешнице. Толкнул ещё раз, и ещё: тот же эффект. Потом он убрал вторую миску, а на её место положил ложку. Толкнул — миска съехала по черенку и остановилась, ложка осталась лежать. Спикул сдвинул на край стола почти всё: миску, ложку, хлебные корки. Осталась одна миска.

Он показал её мне и поднял палец: один. Махнул правой рукой, размашисто. Левой рукой будто бы показал движение прямо на этот замах и остановил её на полпути. Снова поднял палец: один. И покачал головой. Потом он ткнул пальцем в меня, а следом — в пустое место рядом со мной. Я покачал головой. Спикул выдохнул через нос, потёр щетину на подбородке и постучал пальцем по доске рядом с миской.

На том конце, где сидели ветераны, зашумели. Я невольно взглянул туда. Двое ветеранов кричали друг на друга через стол, будто бы спорили и не желали друг другу уступать. Тогда один пустил по доскам монету. Она прокатилась между мисок и легла кверху чеканным профилем. Тот, кто бросил, захохотал и хлопнул ладонью по столу, а второй махнул рукой, поднялся и, ворча, пошёл к кухне.

Я посмотрел на монету. Голова — мужской профиль. «Орёл».

Я поднял глаза на ворота. Встретился взглядом с глазами стоявшего там мальчишки лет восьми: тот держался за створку и смотрел на нас, разинув рот.

— Пап, ты скоро домой?

Артём замер в дверном проёме. Портфель брошен на пол, куртка нараспашку, снег на плечах ещё не растаял.

Из кухни пахло жареной картошкой…

Стоп.

Я тряхнул головой, прогнал воспоминания, вернул свой взгляд на лицо Спикула.

В груди громко колотилось сердце.

От дальней стены, где стояли палусы, доносился стук: дерево ударялось о дерево. Бух. Бух. Бух.

Дакс?

Бранд повернул голову в ту сторону: пару секунд прислушивался, затем хмыкнул и снова поднёс ко рту кружку.

Спикул тем временем продолжал наставления. Он ткнул пальцем вниз, себе под ноги, и сказал несколько слов; я разобрал одно — pedes. Потом он поднял передо мной раскрытые ладони: вот руки. И притопнул ногой под столом. Я посмотрел на его ноги, потом на руки.

Нога идёт раньше руки?

Южанин напротив меня по-прежнему смотрел в миску. Мясо перед ним лежало нетронутым.

Спикул поднял кувшин и налил мне доверху. Кивнул на мою кружку.

Я взял кружку обеими руками и отпил немного. Вино было кислое, терпкое и крепче того, что давали к каше. Я поставил кружку на стол и отодвинул её от себя. На дальнем конце стола закричали, чтобы принесли третий кувшин.

На «раз» левая пошла к груди, правая — ей навстречу, и ладонь легла на ладонь под подбородком. На «два» правая рука накрыла левую сверху и придержалась к ней. На «три» левая выходила из-под правой и тянула воображаемую сику на себя, и пальцы смыкались на пустоте.

Дальше пошёл удар: замах, диагональ, доворот. Рука прошла вдоль чёткой линии, бедро довёрнулось, за ним потянулось плечо, и кисть дошла до конца дуги без рывка.

Я вытер о тунику вспотевшие ладони и начал заново. На очередном повторе поймал себя на том, что не дышу: выдохнул, отсчитал два вдоха и прогнал связку ещё дважды.

Дакс спал на соломе в двух шагах от меня. Перед тем как заперли дверь камеры, он долго не давал мне начать тренировку: сидел на тюфяке, размахивал руками, тыкал себя в грудь, потом показывал на меня.

Говорил он на своём, гортанном, наречии (не на латыни). Из всей его речи я не выловил ни одного знакомого слова.

Дакс разводил ладони, словно показывая длину древка копья, сводил их снова и смеялся. Под конец он поймал меня за запястье, сжал их и кивнул на дверь камеры — на ту, через которую я утром пойду к воротам.

Потом он лёг лицом к стене, сжал в кулаке амулет.

Я посмотрел на него сверху вниз.

Удар, перехват…

Завтра проделаю те же движения на арене.

Завтра, или уже сегодня?

Мне было одиннадцать. Тогда, в ночь перед первым официальным боем на ринге, я долго лежал поверх одеяла с открытыми глазами. Сумка уже стояла у двери, собранная с вечера, и я поднимался к ней трижды: проверял, на месте ли кеды, на месте ли капа.

Я считал тогда трещины на потолке, сбивался на третьем десятке и начинал сначала. За стеной шумели соседи, потрескивала под напором ветра оконная рама. Под утро я задремал, и меня почти сразу растолкали: в восемь часов я должен бы сесть в автобус.

В раздевалке перед соревнованиями пахло мятными конфетами — я чётко запомнил тот запах. Пацан, с которым меня свели, был на голову ниже, но шире в плечах; бил только правой. Три раунда, гонг, ведро в углу.

Проиграть тогда значило… просто проиграть: домой мы поехали в одном автобусе — и те, кто выиграл, и те, кому не повезло.

Дакс всхрапнул и повернулся на другой бок; солома под ним зашуршала.

Я продолжил: замах, диагональ, доворот. Рука снова прошла чисто.

В кулаке у Дакса скрипнул шнурок амулета: пальцы разжались во сне. После этого в камере стало тихо.

Левое плечо чуть побаливало. Я потёр его: размял мышцу пальцами. Хватит, надо спать.

Я лёг. Солома в тюфяке свалялась, колола сквозь ткань. На языке ещё держался привкус вина. Пальцы пахли горелым жиром и дымом от углей.

За дверью прошёл охранник. Я привычно подсчитал его шаги: один, два, три, четыре — поворот. Охранник пошёл обратно — один, два, три, четыре.

Я посмотрел на тёмный прямоугольник окна.

Уверенно подумал: бой не завтра — он будет сегодня.

Утром во дворе все обитатели людуса встали полукругом у алтаря. Тридцать с лишним человек молчали. От плиты тянуло старой копотью. Впереди стояли ветераны, за ними тироны; все смотрели на выемку в камне.

Кувшин держал сам Требоний; охранник, который лил вино на алтарь каждое утро, замер за его плечом и сцепил руки за спиной.

Требоний плеснул на плиту. Тёмная струйка сбежала по камню и собралась в выемке. Требоний сказал несколько слов на латыни, опустив глаза. Строй рядом со мной переминался с ноги на ногу и сопел.