В столовой ели быстро. Я протянул миску к котлу, повар зачерпнул кашу и подержал черпак над миской, пока с него стекало. Я взял хлеб и вернулся к столу. Миска грела ладони.

Ложки стучали о глину чаще обычного. Хлеб был вчерашний, корка царапнула нёбо. Я проглотил три ложки каши, четвёртую стряхнул обратно в миску и встал. Одёрнул тунику.

За соседним столом торопливо дожёвывал свою кашу Дакс: работал челюстями, уткнувшись в миску, и не выпускал хлеб из руки. Рядом с ним сидел южанин. К каше он так и не притронулся — грыз ноготь на большом пальце, и ноги у него под скамьёй вздрагивали.

Во дворе бойцы людуса разделились на две группы. Одни потянулись к воротам, другие остались у столбов.

У ворот уже стояла повозка. Два раба под присмотром оружейника укладывали в неё железо. От повозки тянуло железом и старым маслом. Рабы уложили поножи одну к одной, шлемы повернули гребнями внутрь. Мелькнула кромка большого щита, и её тут же накрыли мешковиной. В связке глухо звякнуло железо. На оси повозки блестел свежий жир: раб провернул колесо — оно прокрутилось без визга.

Оружейник подсчитывал вооружение: дотрагивался до каждой вещи и загибал пальцы на руке.

Я шагнул к повозке и остановился. Мелькнула мысль: забудут сику — драться будет нечем, и бой не состоится. Дурацкая мысль. Я отошёл на два шага от повозки и разжал кулаки: на ладонях остались вмятины от ногтей.

Я оглядел двор. Нумид стоял у своего столба, опустив деревянный меч, и смотрел, как загружали повозку. Ворон тренировался: удар — шаг назад — удар. Я насчитал шесть ударов, все пришли с одной стороны, легли в одну зарубку.

Последним из дома появился Бранд. Он прошёл вдоль строя и пересчитал нас, шевеля губами, а после черкнул стилем по восковой табличке.

— Ad portas, — сказал он.

«К воротам» — это выражение я уже слышал.

Мы двинулись к воротам.

Охранники развели створки, петли взвизгнули. Бранд шагнул со двора первым, за ним попарно потянулись ветераны. Следом покатилась повозка — мулы тянули её медленно, оружейник шёл рядом и прижимал ладонь к борту. Я пристроился рядом с южанином позади повозки.

За воротами дорожная пыль сразу же осела мне на щиколотки. Колонна шла шумно: на всю улицу шаркали сандалии, топали ноги, цокали копыта мулов. Молчали.

Ставни в домах были закрыты, у стены с вечера осталась прислонённая лестница. На перекрёстке мальчишка гнал прутом двух коз, он прижался вместе с ними к стене, пропустил нас. Над крышами уже светлело.

Я вспомнил. Так же молчали и пассажиры автобуса, который вёз меня на первые соревнования по боксу. Раннее утро, запотевшее стекло. Сумка с перчатками стояла у меня на коленях, ремень от неё я намотал на кулак. Впереди сидели наши, четверо, и все смотрели в окна. Первые «настоящие» соревнования.

Над головой хлопнули ставни.

Я моргнул — отогнал воспоминания.

Улица пошла под уклон. Оружейник с рабом придержали повозку за борт, колонна сбилась плотнее.

Я обернулся, увидел Хлою. В прошлый раз, когда бойцов водили на арену, она осталась в людусе. Сегодня пошла с нами.

Я невольно представил, как сейчас там, во дворе бойцы расходились к своим столбам. Дакс, наверное, уже бил по палусу жердью (копьё ему не выдали) — по двору разносились звуки: бум, бум, бум.

Бой Дакса состоится завтра.

Мой — уже через несколько часов.

Народ шёл к амфитеатру отовсюду — из переулков, из подворотен, от рынка, — и наша колонна увязла в этом потоке, как телега в грязи. Охранник впереди толкался локтями. Перед нами расступались заранее, шагов за пять. Толпа смыкалась за нашими спинами, будто вода позади корабля. Мужчина с двумя жердями на плече протолкался мимо, едва не задел жердью мою макушку (я вовремя уклонился) и даже не обернулся.

Шум арены я услышал раньше, чем увидел толпу. Он не смолкал ни на секунду — только менял тональность: то становился глуше, то усиливался. В прошлый раз я задирал голову и разглядывал кладку на стенах. Сегодня архитектура меня не интересовала. Я смотрел под ноги: на пятки идущего впереди ветерана (чтобы не распластаться на дороге). Выдерживать дистанцию в такой толпе — задача не из лёгких.

Бранд поднял руку. Впереди меня ветераны сбились с шага, и я сбавил темп вместе со всеми. Остановились. Охранник с оружейником взялись за телегу. Щиты они снимали охапками, по три и по четыре разом, шлемы брали за ремешки, поднимали гроздьями. Оружейник выкладывал нашу амуницию на расстеленную у стены тряпку и после каждой переложенной из телеги охапки проводил палочкой по восковой дощечке.

К повозке подошёл человек в нарядной тунике. Здороваться он не стал — взял с тряпки клинок и повёл по его лезвию большим пальцем от рукояти к острию. Положил обратно. Взял второй. Третий он отложил в сторону (перед этим он стукнул по нему ногтем и подержал его у уха). Я шагнул ближе и взглянул на отложенный клинок (не «моя» сика) — ничего примечательного в нём не заметил.

Человек в нарядной тунике сказал Бранду несколько слов на латыни. Бранд кивнул. Оружейник унёс отложенный клинок к повозке и принёс взамен другой.

Спикул перехватил мой взгляд.

— Editoris homo, — сказал он, провёл большим пальцем по воздуху и покачал головой.

Из всей фразы я понял только одно слово: homo. Человек.

Охранник махнул рукой, и наша колонна свернула к боковому входу в амфитеатр.

С жары я шагнул в тень, и пот на спине сразу же стал холодным. После яркого солнечного света, здесь, в тоннеле, мои глаза словно ослепли. Первые шаги я сделал, ориентируясь на шуршание чужих подошв. Стены вокруг себя рассмотрел только кода прошёл с десяток метров.

Коридор оказался узким: двое в доспехах разминулись бы здесь разве что боком. Свет падал с дальнего конца: оттуда, где проход выходил на песок. Ещё две полосы света легли поперёк пола — они пробивались сверху, из щелей между плитами лестницы. В освещенном этими полосами пространстве кружила пыль.

Подошвы вытоптали здесь пол до блеска. Строители продолбили посередине пола ложбину глубиной в палец — для стока воды. Стены оказались холодными, словно в подземном бункере. В воздухе витал коктейль из запахов пыли, плесени и гнили (словно неподалеку лежало протухшее мясо).

Ветераны остановились. Расселись вдоль стены на скамью. Один привалился затылком к камню и прикрыл глаза. Другой вынул из кармана лепёшку — отщипывал от неё по кусочку, совал их в рот и стряхивал крошки с колен. Третий вытряхивал песок из сандалии, стучал ею об пол, надевал, снимал и вытряхивал снова.

Я тоже присел. Посмотрел, как оружейник разложил железо вдоль стены: щиты рядком, шлемы, клинки на тряпке. Хлоя заняла место слева от меня. Сумку она раскрыла и поставила на скамью, рядом выставила два ведра — с водой и пустое. Время от времени она поднимала голову и посматривала в сторону арены.

Бранд прошёл коридор насквозь и встал в устье прохода. К нам он повернулся спиной. Я услышал: за правой стеной поволокли по камню железо, переговаривались. Голоса оттуда звучали глухо, слов я не различил. Один раз там засмеялись — двое или трое сразу, но смех тут же оборвался, словно по приказу.

Камень у входа потемнел от влаги: пол там окатили недавно водой, она ещё бежала по ложбине. Из бокового прохода потянуло запахами соломы, навоза и мокрой шерсти. Оттуда донёсся рык — глухой. Следом — визг, тонкий, почти щенячий. За стеной чиркнули по камню когти, по полу поволокли цепь — она звякнула о порог.

Я повернул голову к проходу.

Спикул это заметил.

— Venatio, — сказал он.

Ткнул пальцем в проход, повёл палец к выходу на песок и снова указал им на нас.

— Ante nos.

Слов я не разобрал, но жест Спикула сказал больше слов: сперва туда выходят они, после — мы.

Шум с трибун шёл в коридор через свод. Камень гасил высокие звуки, поэтому до нас добирался только гул. Он создавал вибрацию, от которой дрожали подошвы, и дрожь отдавалась в костях. Камень сливал звуки в общий шум. Но ближе ко входу на арену всё менялось: там раздавались и свисты, и отдельные голоса — я передвинулся на два шага ближе к проёму и услышал эту разницу.