Наверху ударила труба — протяжный звук. Гул стих. Зазвучал голос. Человек говорил нараспев, с растягиванием концовок слов. Говорил он долго, мнут пять. Дважды толпа отвечала ему хором, в два слова, и оба раза камень пола отдавал этот ответ толпы вибрацией мне в пятки.

Я поднял глаза к своду, затем перевёл взгляд на Спикула.

— Editor, — сказал Спикул. — Vinum. Iovi.

Я понял только слово «вино».

Голос наверху смолк.

По камню ударило дерево. Следом раздался звук льющейся жидкости.

И стало тихо.

Тишина держалась примерно десять секунд.

Затем заполненная людьми чаша амфитеатра взревела будто бы единым голосом — этот звук придавил сверху так, что я упёрся затылком в стену.

Спикул стукнул костяшкой пальца себе в грудь и отвернулся.

Труба зазвучала снова.

Заговорил другой голос — размеренно, с затянутыми паузами между фразами. После каждой паузы трибуны отзывались: то жиденько, то в полную силу. Я вылавливал из речи человека знакомые числа: duo, quinque, decem. Между числами наверху случалась возня: будто там разом вставали и садились зрители, и их подошвы шаркали по камню над нашими головами.

На середине речи (мне показалось — зачитывали список) голос человека сорвался. Будто человек заторопился: он зачастил, фразы стали вдвое короче.

Трибуны ответили ему смехом.

Похожий смех катился по чаше амфитеатра в прошлый раз, когда по песку носились двое ряженых: толстый тогда гнал по арене тощего плетью, а тощий взвизгивал и удирал, вскидывая колени.

Спикул повёл углом рта.

Смех оборвался. Голос наверху выправился и снова продолжил — с паузами.

В боковом проходе загремело. По камням за стеной проволокли цепь, и к запаху соломы примешался резкий запашок амиака. Голоса служителей поднялись до крика и стали удаляться: их звуки вместе со звоном цепей уносило в сторону песка.

Сверху раздался рёв толпы. Это был не привычный крик во время боя, а непрерывный, волнообразный вой, в котором я даже различил женские голоса. Вслед за ним начался нечеловеческий визг.

Южанин в испуге посмотрел на потолок, а затем опустил глаза. Темноволосый ветеран, сидевший рядом с ним, даже не отреагировал на эти звуки и продолжил спокойно жевать лепёшку.

Всё это продолжалось долго: я перестал считать удары своего сердца, дойдя до двухсот, и потом просто смотрел на полосу света на полу — за это время она успела сдвинуться к стене на ширину ладони.

Наконец, сверху раздался последний громкий удар, и шум начал стихать. Послышалось шарканье сотен ног: толпа вставала и расходилась.

Когда наверху стало тихо, в нашем коридоре я отчётливо услышал, как в сток у бокового прохода капала вода. Ветеран, дремавший у стены, проснулся. Он вытер лицо рукой, поправил ремешок у пояса.

Оружейник встал, прошёл вдоль разложенного на полу снаряжения и перевернул щиты кожаной стороной вверх — лучи солнца из ведущего на арену проёма уже дотягивались до первого из них.

Световая полоса на полу тоже сдвинулась и теперь освещала сточную канавку. Наверху снова послышалось шарканье ног: зрители возвращались на свои места. Затем раздался звук трубы, возвещая о начале следующего выхода.

Спикул встал и развёл руки в стороны, глядя при этом не на оружейника, а поверх его головы в стену.

Оружейник принялся его снаряжать. Он трижды обмотал голени повязками, затем рывком затянул ремни на поножах. Просунул под них пальцы и потянул, чтобы проверить, не слишком ли туго они сидят. После этого надел на Спикула стёганый доспех и застегнул защитный наруч на правой руке.

Хлопнул Спикула по плечу — дал понять, что экипировка готова.

Спикул от этого только зевнул.

Оружейник двумя руками поднял щит с пола. Спикул продёл руку в скобу, пару раз качнул щитом, проверяя его вес и баланс, и поставил его нижним краем себе на ногу. Шлем он взял в правую руку, но надевать не стал. Седые волосы на его макушке торчали, примятые с одного бока.

К выходу он пошёл своей обычной неторопливой, слегка переваливающейся походкой. Бранд, не оборачиваясь, выставил руку и упёр ладонь ему в грудь. Спикул замер.

Раздался второй сигнал трубы.

Бранд опустил руку, и Спикул шагнул из полумрака на свет арены.

В туннеле осталось семеро бойцов.

Чтобы не смотреть на выход, я отвёл от него взгляд и начал считать удары сердца, разглядывая коридор.

Потолок над нами был не плоским, а ступенчатым — уступы поднимались вверх, уходя с наклоном в сторону арены. Я не сразу понял, на что именно смотрю. Потом сообразил: это изнанка трибун. Это те самые скамьи, на которых сверху сидели двадцать тысяч зрителей. Они снизу выглядели как гигантская перевёрнутая лестница.

Каменную кладку здесь никто не отделывал. Раствор выдавило из швов, и ему так и позволили застыть неровными наплывами. На одном из таких сгустков даже отпечатались пальцы древнего каменщика. Сам камень тоже не выравнивали — на нём виднелись косые борозды от зубила.

Снаружи, со стороны площади, стена выглядела совсем иначе: там камни тщательно подогнали и зачистили. Точно как на моих современных объектах: парадный фасад возводили строго по проекту, а в подвалах, куда заглядывали лишь слесари, клали как попало.

На восьмидесятом ударе моего сердца гул толпы наверху заметно усилился.

Взгляд зацепился за стену напротив: там чернел заложенный проём — старый проход, заполненный мелким камнем. Его закрыли позже, чем строили саму стену. Раствор в этом месте казался свежее, а рисунок швов не совпадал с основной кладкой.

Над каменной скамьёй в стену вбили железные кольца. Причём вбили аккуратно, прямо в швы между камнями, а не в сами блоки — мастер понимал, что если бить в цельный камень, то он треснет. Выше колец темнели следы копоти: здесь когда-то горели факелы. Я насчитал шесть таких мест.

Протяжно, на одной ноте заиграли дудки и тут же замолчали.

Сразу после этого послышался лязг металла. Толстые стены его глушили, но через арку доносились чёткие звуки: сухой стук металла о дерево, звон стали о сталь, и снова — более глухой удар.

В этот момент толпа у барьера над нашим выходом взревела. Люди закричали одновременно, их голоса слились в неразборчивый гул. Я не смог понять ни единого слова.

Я сжал зубы, сильно — заболела челюсть. Правая рука сама собой начала повторять: обманный удар сверху, поворот кисти, укол слева. Я остановил руку и прижал ладонь к холодному камню, но пальцы предательски зашевелились снова.

Я встал, сделал пару шагов к выходу. Бранд, даже не глядя на меня, поднял руку и показал мне ладонь. Я остановился и снова начал разглядывать стену.

Камень вокруг скамьи оказался весь в царапинах. Его царапали гвоздём или кончиком ножа. Там были непонятные мне буквы, а рядом — зарубки. Короткие вертикальные чёрточки, сгруппированные по пять штук (четыре прямые и одна косая черта поверх них).

В одной такой группе набралось больше тридцати зарубок. Вторая обрывалась на четвёртой черте, а третья — уже на первой. Я отвёл взгляд и снова вернулся к подсчёту ударов сердца.

Из арки в коридор потянуло песчаной пылью с арены. Она оседала на щитах, шлемах и мечах, и металл под слоем пыли сразу потускнел. Я провёл пальцем по бронзе на ближайшем щите — оставил там чистую борозду.

Сто.

Сто двадцать.

На счёте «сто семьдесят» гул толпы вверху внезапно стих. В этой относительной тишине я отчётливо услышал собственное дыхание.

Стиснул зубы.

На счёте «двести четырнадцать» в проёме появился Спикул. Он вошёл своей обычной, неторопливой походкой. В правой руке нёс пальмовую ветвь — знак победы; её стебель волочился по каменному полу и тихо шуршал.

Оружейник забрал у шагавшего за Спикулом служителя щит и приставил к стене. Спикул опустился на скамью и вытянул ноги. Ветеран, жевавший лепёшку, протянул ему флягу. Спикул сделал глоток, вернул ёмкость и вытер мокрые губы предплечьем. Вода потекла по его подбородку на шею, Спикул лениво размазал её по коже ладонью.