Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды — этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.

Тот обратился к пленнику напротив.

Пленник ответил, коротко.

Охранник показал на корзину:

— Edite.

Интонация предложения, которое не обсуждают. Еда, есть, ешьте. Первое слово «живой» латыни с контекстом.

Охранник добавил фразу. Пленник ответил: «Noli». Охранник пожал плечами и отвернулся. Noli — запрет, отказ. Вот и второе слово.

Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю — двадцать. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.

Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?

Я дожевал хлеб. Тело успокоилось — три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.

Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite — ешьте, Noli — нельзя, Арн — имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя — куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, — её значение пока не понял.

Начало обучению положено.

К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному — верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.

С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега — слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии — с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.

Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая — её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.

Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги — один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других — только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно — на тела и силуэты.

Рудольф оказался рядом.

— Спартак, — сказал он тихо. — Всё ещё продолжается.

Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы — одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.

Красс приказал распять шесть тысяч человек (бывших восставших рабов) на крестах вдоль Аппиевой дороги. Чтобы помнили. Чтобы следующий бунтарь увидел, чем бунты заканчиваются.

Я стоял у борта, повторял в уме цифру «шесть тысяч» и чувствовал запах.

Цифра — это одно, запах — совсем другое. Расстояние между известной мне цифрой, и запахом, который я чувствовал прямо сейчас — два тысячелетия.

Рудольф молчал. Тёр ноготь.

Над крестами кружили птицы и мухи.

Запах всё не исчезал.

«Это не Аппиева дорога, — подумал я. — Увидеть Аппиеву дорогу с берега нельзя. Да и восстание Спартака подавили четыре года назад. А эти кресты поставили недавно: запах гниющей плоти ещё не выветрился».

Не шесть тысяч крестов. Но тоже много: не меньше сотни распятых. Кто они? Последователи Спартака? Или эти рабы провинились иначе? Корабль двигался вдоль берега, но кресты на берегу всё не заканчивались.

Слишком круто для исторической реконструкции. Настоящая история. Только теперь она была для меня не прошлым, а настоящим.

На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?

Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт — уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.

Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.

Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.

Пару минут я прислушивался к плеску волн.

Задумался. Прикинул свои активы.

Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.

Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом — предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.

Я потёр подбородок костяшками пальцев. Бокс. Первый разряд, восемь лет тренировок: занимался до поступления в институт. Тренер Кравцов ставил меня в спарринги и говорил: «Голова у тебя работает лучше кулаков, Савельев». Тогда меня его слова расстраивали. Теперь это актив. Именно это сочетание мне сейчас и нужно. Мозги — мои. Плюс то, что умеет это тело. А тело умело многое — я это уже почувствовал. Двигалось оно быстро, резко. Молодое, сильное. Возможно даже чему-то обученное — это я выясню позже. На арене?

Я покачал головой. Арена. Рим. История. Моя работа — строительство. При этом на столе частенько лежали издания Моммзена и Светония. Капуя — центр гладиаторских школ. Там находился бывший людус Батиата — тот самый, откуда вспыхнуло восстание Спартака. Случилось это… четыре года назад, в семьдесят первом. Я видел сегодня кресты. Сто двадцать тысяч рабов было в армии Спартака в лучшие дни. Потом шесть тысяч рабов повисли на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Сейчас шестьдесят седьмой год — людус Батиат работает, вот только теперь под другим названием. Принцип везде один: тренируют, кормят, выставляют на игры, иногда дают свободу — за выкуп. Редко. Но дают. Это мой шанс. Не просто на свободу — на легализацию в этом мире.

Для этой легализации понадобится и ещё один актив. Латынь. Сейчас у меня с ней… почти никак. Это сейчас самая опасная дыра. Я слышал звуки, слышал ритм разговоров. О смысле слов тех же охранников только догадывался. Без латыни я будто бы глухой и в римском городе, и в этом пока ещё чужом мире.

Что ещё у меня есть?

Молодое сильное тело. Без хруста в коленях, с рефлексами лучшими, чем те, к которым я привык. Колени и поясница у меня к сорока годам часто ныли и скрипели. Здесь они молчали. Странно, но приятно.

Ещё… левша — это и сложность, и преимущество одновременно. В сражениях, где чаще работают правши, левша выбивает их из привычного ритма. Кравцов намеренно ставил меня в спарринг с левшой. «Запомни угол атаки», — говорил он. Я запомнил: как можно победить левшу. Теперь надо было понять, как побеждать, будучи левшой.

Дальше. Рудольф. Союзник? Пока — да. Как минимум, ценный источник информации. Пока единственный. И притом, единственный мне понятный. Бывший торговец, знавший немецкий язык. Держится рядом. Потому что и я ему пока полезен. Я сильный, молодой. Внимательно его слушаю. Вежливый. Других союзников у него пока тут нет.