Дальше.

Что будет дальше? Маршрут известен: Путеол, Капуя и… скорее всего, людус. Это не полная неизвестность. Это отправные точки.

Я запрокинул голову и взглянул на потолок. Сверху доносились звуки. Шаги вахтенного — размеренные, они перемещались от кормы к носу и обратно. Гудел такелаж — ветер в нём давал низкий, гулкий звук. Иногда звучала команда — короткий выкрик, без знания латыни слова не разобрать. Потом наступала тишина.

Потом снова шаги. Я слушал и считал промежутки: примерно двести ударов сердца на круг. Будто бы вновь и вновь мысленно повторял: «Латынь — ноль. Рим — есть». Охранник у лестницы задремал — его голова склонилась на грудь. Пленники тоже спали. Рудольф не спал. Сидел в полутора шагах от меня: колени согнуты, смотрел на факел у лестницы. Большим пальцем потирал ноготь указательного — привычно, монотонно, без остановки.

— Рудольф, — сказал я тихо.

Он поднял взгляд.

— А?

— Сколько в людусе платят за победу?

Рудольф пожал плечами.

— За тирона — мало. Двести, может, триста сестерциев. Вряд ли больше. Ветеранам с именем положено больше — тысяча, а то и две. Зависит от игр, от города, от того, кто организатор. В провинции одни цены. В Риме — другие.

Рудольф помолчал.

— Из того, что платят ланисте, — сказал он, — бойцу достаётся малая часть. Пекулий — личные деньги раба. По закону раб не владеет ничем. На практике — ланисте выгодно, чтобы боец дрался за свои деньги. Это мотивация.

— Малая часть — это какая?

— Пятая. Иногда, четвёртая. Зависит от хозяина.

Я прикинул. Двести за победу. Пятая часть — сорок сестерциев. Рудольф говорил, что гладиатор стоит примерно четыре тысячи. Сто побед. Эта цифра плохо повлияла на моё настроение.

Рудольф это почувствовал.

— Бои проходят не каждый месяц, — продолжил он. — Мунусы устраивают магистраты — во время выборов, на праздниках, в честь знатных покойников. В Капуе бывает четыре-пять мунусов в год. Иногда шесть. Бывают годы, когда только три.

— Три мунуса, — сказал я, — это три боя в год?

— Не обязательно. Ланиста может выставить бойца на нескольких мунусах в разных городах. Капуя, Нола, Кумы, Путеолы — все эти города рядом: дневной переход. Хороший боец дерётся четыре-шесть раз в год. Иногда и больше.

Рудольф посмотрел на меня.

— Но эти бои ещё нужно пережить, — сказал он.

Вопросы у меня не закончились.

— Аукцион состоится в Путеоле или в Капуе? — спросил я.

— В Капуе. Путеол — перевалочный пункт.

Рудольф помолчал.

— Если ты облажаешься на помосте, — сказал он, — нас продадут в разные места. А мне нужен человек внутри, которому я смогу доверять. Других… таких там не будет. Первое время так уж точно. Поэтому слушай внимательно. На аукционе тебя поставят на помост. Осмотрят. Покупатель подойдёт — смотри мимо него. Не ему в глаза, не в пол — смотри мимо. Глаза в пол — посчитают трусом. Глаза в глаза — слишком непокорный. Левее уха смотри. Правее плеча.

Рудольф чуть наклонил голову, показал.

— Вот так. Смотри на стену за его спиной. Спокойно. Руки держи расслабленными, не сжимай кулаки. Покупатель проверит твои пальцы — разжимай их сразу. Кто не разжимает — тот подозрительный. Подозрительный — это возможные проблемы. Покупателям нужны сильные молодые и смелые. Но не проблемные. Если будут щупать твои мышцы — не напрягай их. Пусть себе щупают. Напряжённое тело — это значит, что ты боишься. Боишься — значит, плохой боец, ненужный.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Рудольф, научи меня латыни.

Он поднял взгляд. Помолчал секунду.

— Сейчас?

Я пожал плечами.

— Что ещё делать? Спать не хочу. До Путеола далеко.

Рудольф посмотрел на факел. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Десять слов. Потом вздремну.

— Десять, так десять, — согласился я.

Факел у лестницы задрожал — словно рядом с ним приоткрыли дверь, и оттуда потянуло сквозняком. Я посмотрел вверх. Люк был по-прежнему прикрыт.

— Ite. — произнёс Рудольф. — Идите. Это когда охранник показывает рукой вперёд.

— Ite, — повторил я.

— State. Стоять. Когда поднимает руку вверх.

— State.

— Sta-te.

— State, — повторил я.

— Surge. Встать. Это ты уже слышал.

Слышал. Surgite — утром. Surge — одному. Разница в окончании.

Я кивнул.

— Да и нет?

— Ita. Non.

— Ita. Non. Назови числа.

Рудольф задумался.

— Unus. Duo. Tres.

— Unus, duo, tres.

— Цены считают иначе. Но это потом.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Noli. Не делай. Noli tangere — не трогай. Скажут тебе — стой. Скажешь сам — не поможет. Хотя тебя поймут.

— Noli tangere.

— И последнее.

Рудольф посмотрел на факел. Смотрел на него больше минуты.

— Mitte me, — сказал он. — Отпусти меня.

Охранник у лестницы поднял голову — услышал голоса, посмотрел в нашу сторону. Мы замолчали. Охранник вздохнул и уронил голову на грудь.

Рудольф лёг, отвернулся.

Я тоже прикрыл глаза.

Новый запах появился в трюме перед рассветом: запах извести. Путеол жёг известь на верфях круглые сутки (об этом я читал): смола для конопатки сохла здесь везде, на каждом причале. Потом пришёл запах рыбы — тяжёлый, портовый. Потом дым. Город просыпался раньше, чем вставало солнце.

Снаружи светало. Сначала щель в настиле из серой полосы превратилась в белую. Потом белая полоса стала слепящей. Качка изменилась раньше, чем пришёл свет: большие волны сменились маленькими, беспорядочными. Мелководье. Защищённая бухта. Скрип корпуса тоже стал другим: с короткими паузами.

На палубе зашумели. Я прислушался. Голоса — громкие, команды — частые. В новой тональности заскрипели снасти. Раздался тяжёлый удар по воде. Сбросили якорь? Зазвучали новые голоса — уже со стороны берега. Незнакомые голоса, с другим акцентом. Тоже латынь.

Корабль замедлился.

Остановился.

Охранник у лестницы поднял голову и посмотрел наверх. Сверху его окликнули — он ответил: резко. Поднялся по ступеням, открыл люк.

Я зажмурился: дневной свет ударил в трюм.

— Surgite.

Пленники поднимались один за другим. Рудольф встал, поправил одежду. Я поднялся после него.

С палубы дохнуло резким солёный воздухом — немного иным, чем раньше: пропитанным тяжёлым рыбным смрадом. «Гарум», — промелькнула у меня в голове мысль. Портовый город. Там готовят гарум: рыбный соус, который здесь добавляли почти во всю пищу. Запах гарума въедался в доски, в одежду, в воздух — навсегда.

Рудольф оказался рядом со мной — я не заметил, когда он подошёл.

— Путеол, — сказал Рудольф.

Вонь гарума перебивала всё: и смрад трюмной гнили, и запах морской соли. Запашок гарума ещё на пристани заявлял о себе, как о главном аромате города Путеол.

Нас вывели через люк в носовой части корабля. Я отметил: охранник стоял у борта, охранник — на сходне. Мы шли по одному, неторопливо.

Я огляделся. Путеол. Большой город по меркам нынешнего времени.

Причал тянулся на сотни шагов в обе стороны. Суда разных размеров стояли вдоль свай, борт к борту. Люди сновали по пристани — деловито. Грузчики тащили амфоры: по двое, по трое — шли согнувшись, спины широкие, движения нартенированные. Верёвка через лоб — она держала груз на спине; голова наклонена, взгляд в настил. Плечи у грузчиков крепкие — натруженные тысячами перенесённых амфор.

Рядом с кораблями торговцы — орут, машут руками.

Никто никуда не торопился, но все двигались.

Я повертел головой. Рассматривал не красоты, не диковины — особенности нынешнего времени: ворот у колодца с наклонной осью, складские стены из известняка с ровной кладкой, настил причала из толстых одинаковых досок.

На причальных тумбах увидел надписи, сделанные белой известью на красной штукатурке. На доске у сходни — похожие надписи (известь там ещё не потемнела). Крупные буквы, без пробелов: слитно. Ни слова не разобрать.