В камере я обнаружил Дакса. Тот уже лежал лицом к стене. На моё возвращение он не отреагировал. Словно и не заметил меня. Охранник задвинул засов. Я улёгся на тюфяк, прислушался. Город за стеной жил своей жизнью: громыхали по камням колёса, перекликались человеческие голоса, со стороны таверны доносились звуки флейты и бубна — там веселились люди. В десяти метрах от моего окна была свобода. Между мной и ней — каменная стена и засов на двери.

Я закрыл глаза. Подумал о том, что ещё неделю назад я жил в мире, где из крана текла горячая вода, новости приходили на смартфон, а свет включался нажатием кнопки. Там были будильник, кофе, телефон, машина, офис. Я принимал шестьдесят решений до обеда: каким будет мост, какой использую раствор, какой получу допуск. Вечером меня ждали бутылка рома с колой и сериал о работе российской полиции. А утром всё по новой: будильник, кофе, офис…

Здесь, в этом новом для меня мире я принимал гораздо меньше решений. Когда я проснусь, решали охранники. Чем позавтракаю (и будет ли у меня вообще завтрак) — тоже решал не я. В этой новой жизни я пока принял лишь одно решение, важное: нужно ли жить дальше. Такое решение было необходимо. Потому что нынешняя жизнь сильно отличалась от прежней. Вряд ли я теперь досмотрю тот сериал о полицейских. И точно не прочту новости на экране смартфона.

Инженер Савельев раньше выполнял множество задач ежедневно. Здесь задача у меня пока была одна: тренировки. Столб. Деревянный меч. Правильный удар. Снова и снова. С перерывами на еду и сон. Утром меня ждала каша и тренировка у столба. А впереди маячила перспектива прославиться: не в качестве российского инженера — на гладиаторской арене. Я представил шум многоголосой толпы и множество взглядов, которые скрестились на моём лице. Вздохнул.

Шнурок в кулаке Дакса снова скрипнул.

На следующее утро я вышел к палусу до завтрака (охранник открыл дверь в нашу камеру на рассвете). Окинул взглядом безлюдный двор. Вдохнул запахи прятавшейся за стенами Капуи и витавшие на территории людуса ароматы. Отметил, что песок ещё холодный: солнце пока не поднялось над стеной.

Я взял деревянный меч. Сегодня он лёг в руку уже будто бы привычно. Только побаливали не зажившие после вчерашней тренировки раны на ладонях. Первый удар я нанёс неохотно. Бил мечом по столбу в одиночестве. Отстукивал ровный ритм. Двигался увереннее, потому что мозг ещё дремал и не препятствовал работе тела.

Дальше мой новый день покатился по уже разведанному пути: алтарь, каша, снова палус, вновь каша, камера, сон. С соседом по камере я пока почти не общался. Лишь выяснил, что доступным мне вариантом немецкого языка тот не владел: мои вопросы он не понял, как и я не понял его ответы.

За стеной звенела кузница: утром и после полудня. Я привык: этот звон вписался в ритм моего дня. Запах хлеба из пекарни перебивал запах ячменной каши — каждое утро. По вечерам тянуло дымом из таверн, пахло жареным мясом и дешёвым вином. Капуя ела, пила и веселилась в десяти шагах от людей, запертых за каменной стеной.

На стройке в Нефтеюганске душ ломался раз в неделю — и бригада рабочих устраивала бунт. Здесь, в людусе, горячего душа не было в принципе. Мы мылись у колодца: холодной водой, с привкусом камня. После первого опрокинутого на тело ведра мои зубы стучали, точно изображали барабанную дробь. После пятого — к помывке холодной водой я почти привык.

На моих ладонях (там, где рукоять меча тёрла голую кожу между старыми мозолями) то и дело набухли и лопались водянистые волдыри. Кожа под ними саднила при каждом ударе. Я прикинул, что пройдут недели, пока обзаведусь «нужными» мозолями. Пока перематывал ладони полосками ткани, которые нашёл у своего тюфяка. Их мне подарил сосед по камере, Дакс.

Три дня тренировок. Удары стали увереннее и точнее. До мастерских ударом мне было ещё далеко: за три дня подобные навыки не отработаешь. Пока я лишь находил общий язык со своим нынешним телом. Разум по-прежнему скорее мешал, нежели помогал. Я научился отключать его — пока ненадолго: на три-четыре удара подряд. На пятом или шестом ударе он снова «помогал».

Тренировками у палуса я не ограничился. Взялся и за латынь (пусть и не очень активно): за два дня я выучил семь слов. Surge — встань. Sede — сядь. Aqua — вода. Panis — хлеб. Dextra — правая. Sinistra — левая. Tace — молчи. Последнее слово я слышал чаще других, хотя чаще всего оно относилось не ко мне (лишнюю разговорчивость в людусе не приветствовали, особенно в столовой).

Спикул ко мне больше не подходил. Словно уже выяснил обо мне всё, что его интересовало. Во время ужина светловолосый сидел у стены; неспешно ел, не глядя в мою сторону. Рудольфа я за эти два дня видел дважды: тот мелькал у ворот — шёл рядом с охранником. Рудольф оба раза меня замечал — поприветствовал меня наклоном головы. Я кивнул ему в ответ.

Лекарь мелькнула перед моими глазами только однажды: пересекала двор, остановилась у стены, обработала ссадину на плече одного из ветеранов. Сделала она это быстро, деловито: промыла рану, наложила на неё повязку, ушла. Во время процедуры её подопечный даже не прервал разговора с соседом, словно давно уже привык к подобным процедурам.

Моё четвёртое утро в людусе. Сентябрьское солнце поднялось над стеной, и воздух уже густел от жары. Песок под моими ногами прогрелся — я чувствовал его жар подошвами. Тироны — пятеро, включая Дакса и меня — отрабатывали удары в своём ряду: у ближних к стене палусов. Ветераны работали у центральных столбов. Между этими рядами прохаживался старик.

Я упорно молотил мечом палус, уже помеченный моими свежими зарубками поверх старых чужих. Нанёс удар — выдох. Ещё удар на выдохе. И снова. Пот стекал по лбу и вискам, влажная от пота туника прилипла к спине. Рядом со мной дубасил мечом палус Дакс. Он наносил удары сосредоточенно. Каждый раз перед ударом двигал ногой, точно заново нащупывал опору.

Старик появился справа от меня. Подошёл бесшумно — я вновь не услышал звуки его шагов. Узнал о его появлении, только когда увидел на песке тень от его тела. Два дня назад он показал мне правильную стойку и поправил мой локоть перед очередным ударом. С того случая он за мной только наблюдал. Как и сейчас: он следил за моей тренировкой, но пока не вмешивался в неё.

Я нанёс очередную серию ударов. Затем ещё одну. Старик шагнул вперёд и прикоснулся к моей ноге — чуть сдвинул её с места. Я взглянул на его левую руку. Увидел, что на тыльной стороне его ладони тянулся белый шрам (от запястья до костяшек) — широкий, неровный, старый. Будто давний след от врезавшейся глубоко верёвки, превратившийся в полосу шрама.

Старик взял меня за плечо, слегка развернул мой корпус. Отступил. Замер в ожидании. Я снова ударил. Меч врезался в палус. Удар получился плотнее, резче. Отдача прошла по руке в плечо, через мышцы спины и будто бы заземлилась в песок у моих ног. Вибрация не задержалась в локте. Я ударил ещё раз — снова резко. Отдача повторила тот же путь.

Через десять ударов старик снова внёс в мои действия корректировку. Он прижал ладонь к моему локтю: опустил его ниже. Через двадцать ударов внёс третью. Ребром ладони он ударил по внутренней стороне моего бедра: чтобы я сделал стойку шире. Я послушно переставил ногу. Взглянул на исчерченное морщинами лицо. Старик мне кивнул — в первый раз за это утро — и снова пошёл между рядами.

Я ударил мечом по столбу. Между делом отметил: сегодня старик сделал три правки моих действий за тренировку. В прошлый раз (в первый тренировочный день) была только одна. Это хорошо или плохо?

Я посмотрел по сторонам. Темнокожий боец у соседнего палуса работал спокойно, мощно, с ритмом, который я пока не смог бы повторить. Старик не внёс корректировки в его действия. Лишь посмотрел на его действия пару секунд и двинулся дальше. Дакса старик даже не удостоил взглядом, будто того и не было у палуса. Ветеранам во втором ряду он раздал по одной коррекции каждому.