Мурмиллон поднял щит — громыхнуло — и шагнул вперёд. Толкнул щитом в щит Катурикса, окованной шишкой, которая торчала в центре. Щит Катурикса загудел.

Снова шаг. Толчок.

Катурикс ударил от другого плеча — мурмиллон встретил меч углом щита и шагнул снова. Громыхнуло.

Третий замах Катурикс оборвал сам: чужой щит уже стоял у самой его груди. Он отскочил вбок — для замаха. Рубанул по верхней кромке — от щита брызнули щепки. Тут же присел и рубанул понизу, под щит.

Мурмиллон опустил кромку, поймал удар в древесину, толкнул щитом опять. Бил он без замаха, в одно и то же место — в середину чужого щита. Под нашей скамьёй мерно отдалось: бух.

Бух.

Катурикс замахнулся… попытался замахнуться.

Мурмиллон лишил его пространства для замаха — бух. Катурикс попятился. Пятками пропахал в песке две борозды.

Мурмиллон прошёл вперёд.

Бух.

Катурикс отступил.

На седьмом шаге оба пересекли тень от обода амфитеатра — сначала один (спиной), за ним второй. Зрители подо мной захлопали было в такт их шагам. Но бросили это занятие на пятом хлопке.

Моя пятка уехала под скамью. Я вдавил её в камень.

Катурикс размахнулся — занёс клинок себе за спину. Мурмиллон шагнул внутрь замаха и ударил щитом — в грудь противника.

Катурикс будто бы сломался, сел на песок. Тут же сдвинулся назад: сидя. Резво засучил по песку ногами.

Секунду чаша молчала. Потом высокий голос хохотнул. Хохот подхватили рядом с ним, затем через ряд. На третьем вдохе засмеялась вся воронка амфитеатра — с раскатом, со всхлипами.

Смех прокатился по ярусам. Он то стихал, то усиливался, едва Катурикс снова шевелил ногами. Рядом ниже меня старик с разбитой губой смеялся, придерживая губу пальцем. Мальчишка впереди повалился от хохота на плечо соседа.

Я взглянул на наших ветеранов. Нумид задумчиво глядел поверх круга арены, на дальний клин зрителей. Ветеран за ним изучал собственные колени. Молодой галл рядом со мной хмурился, смотрел в небо.

Внизу Катурикс поднялся — рывком, через перекат. И пошёл по кругу. По широкому радиусу, вдоль барьера. Махнул клинком по воздуху — до мурмиллона оставалось шага три недолёта.

Мурмиллон стоял, опустив щит на землю. Поворачивался на месте.

Остриё меча Катурикса ходило вверх-вниз. Катурис словно дирижировал. Но к мурмиллону не приближался — грозил издали.

Судья догнал его и стукнул палкой по щиту: работай. Катурикс шагнул к мурмиллону — и опять отступил в сторону, пошёл по дуге.

Судья пристроился сзади него и повёл его палкой, подталкивая под кромку щита. Катурикс прибавил шагу — по кругу, не приближался к противнику.

Пошёл на второй круг. Мурмиллон поворачивался на месте. Судья оглянулся на навес. У бокового прохода зашевелились.

С верхних рядов заулюлюкали. Начали мальчишки: тонко и наперебой. Взрослые глотки подхватили ниже и гуще.

Улюлюканье пошло по чаше волной и будто бы догоняло бродившего по кругу Катурикса. Кричали ему со всех сторон — каждый своё; слова звучали разные, тон у них был один.

Из бокового прохода вышли двое в масках с клювами. Первый на ходу разматывал с кулака плеть. Второй человек нёс железный прут. Конец прута светился. Мне показалось: я уловил запах горелой плоти.

Трибуны увидели людей в масках раньше Катурикса. Сначала один клин зрителей, а следом и вся чаша амфитеатра заголосила.

Зрители повторяли, в такт, снова и снова:

— Verbera! Ure! Verbera! Ure! Verbera! Ure!

Кричали и сверху, с нашего яруса, и снизу, из тени под навесом. Незнакомые мне слова. Но примерный их смысл я уловил.

Человек в маске с клювом щёлкнул плетью — у Катурикса за спиной. Второй человек поднёс прут к самой лопатке Катурикса: к голой коже.

Плеть щёлкнула ещё раз, ближе.

Катурикс прыгнул вперёд.

Чаша взвыла от хохота. Ряд перед нами колотил ладонями по коленям. Мужика, спавшего через проход от меня, растолкали и развернули лицом к песку: гляди.

Я сжал пальцы на своём колене. Дакс встал. Охранник дотянулся него с места, положил ему ладонь на плечо и усадил обратно, на камень.

Катурикс врезался в мурмиллона: вслепую, с поднятым клинком, с грозным рёвом. Мурмиллон принял удар на щит. Повернул свой щит наискосок и кромкой продавил щит противника книзу.

Руки Катурикса ушли вниз вместе со щитом. Мурмиллон шагнул к нему вплотную. Ткнул клинком снизу, из-под сцепленных щитов — в правое бедро. Вогнал клинок в ногу Катурикса, повернул кисть.

Отступил на шаг, за свою черту. Клинок он держал остриём книзу; с клинка срывались и падали на песок тёмные капли.

Катурикс шагнул за ним — его нога подломилась, колено врезалось в песок. Кровь из бедра потекла толчками.

Тёмные пятна на жёлтом песке.

Катурикс отшвырнул щит и вскинул руку к навесу. С вытянутым пальцем. Стоял на одном колене; вторую ладонь прижимал к бедру, но ладонь соскальзывала.

Он закричал. Сквозь прорези шлема. Второй раз — громче и тоньше, чем в первый раз. Палец его ходил из стороны в сторону, словно рука Катурикса устала.

Чаша всё ещё хохотала. Двадцать тысяч человек смотрели, как человек с дырой в ноге кричал, глядя в небо. Хохотали до слёз, толкали соседей локтями. В передних рядах тыкали вверх пальцами — передразнивали.

Я перевёл взгляд на мурмиллона. Тот стоял за своей чертой: щит у ноги, клинок направлен острием вниз. Мурмиллон смотрел на навес.

Судья встал над Катуриксом, поднял палку и повернулся лицом к навесу.

У барьера, между чужих плащей, открылся просвет: я увидел, что Требоний уходил вдоль стены к выходу, спиной к песку арены.

Сидевший под навесом эдитор махнул зажатой в руке чашей — и продолжил разговор с соседом.

Помиловали.

Хохот притих и тут же поднялся заново: с трибун в Катурикса полетели корки. Огрызок яблока лёг в песок у самого его колена. Кость стукнула Катурикса по шлему и отскочила.

Катурикс всё тянул вверх руку с оттопыренным пальцем.

Двое служек подхватили его под мышки и поволокли к широкому проёму — развернули лицом к трибунам. Правая нога Катурикса тащилась за ними по песку. У самого проёма служки перехватили раненного под локти.

За ногой по песку тянулась тёмная полоса — шириной в ступню.

Выбежали мальчишки с корзинами, засыпали полосу свежим песком, прошлись по нему граблями. Свежий песок выглядел светлее старого — казался заплатой. Я досчитал до тридцати — круг внизу стал целым, жёлтым, нетронутым.

Мурмиллону вынесли пальмовую ветвь. Похлопали ему только с двух клиньев — неуверенно, вразнобой; хлопки закончились раньше, чем мальчишка добежал обратно.

По ярусам вновь замелькали корзины разносчиков. Служители пронесли вдоль барьера охапку факелов — на вечер. Голуби взлетели с карниза и умчались за обод амфитеатра. Глашатай внизу уже готовил новое объявление.

Просвет у барьера, где с утра стоял Требоний, так и остался пустым. Нумид поднялся, одёрнул тунику и развернулся лицом к выходу. Дакс сидел и смотрел на свои руки: на ладони (будто видел на них то, чего не замечали другие).

Стоявший внизу Бранд смотрел он на мурмиллона. Тот стянул шлем, сунул его под мышку и вытер клинок о тряпичную обмотку на своей голени. Оружейник у проёма принял его щит и провёл ладонью по нижней кромке. Служитель тронул мурмиллона за плечо; тот кивнул и пошёл к проёму, устало.

Я довёл его глазами до самой темноты.

В проходах под нами зажигали факелы — потянуло горелым маслом. Ветер дотянулся до огня факелов — пламя легло набок. Тень от обода дошла до середины круга арены. Через проход от меня опять уснул мужик в бурой тунике. Камень скамьи под ладонью совсем остыл.

Охранник махнул нашему ряду: подъём. Внизу глашатай уже объявлял новую пару, последнюю. Мы пошли к проходу друг за другом. На нагретый нашими телами камень сидений тут же полезли сверху — зрители, прежде стоявшие у нас за спинами.

В туннеле под трибунами теперь горели факелы, и наши тени вереницей двинулись по стене. Под ногами захрустела шелуха. Улицы после пребывания в чаше амфитеатра показались мне тихими и будто бы вымершими.