Судья отступил и махнул палкой.

Дудки сорвались в частый перебор звуков.

Ворон пошёл на копьё. Боком, короткими шагами, нарезая круг влево от себя.

Копейщик поворачивался за ним, переставлял ноги. Острие копья смотрело Ворону в грудь.

Над песком задрожало марево. Трибуны отбивали ритм ладонями; ритм ломался всякий раз, как только Ворон замирал.

Раз: Ворон хлестнул сикой по древку, сбоку. Копьё вздрогнуло.

Два: сика коснулась пальцев на древке. Копейщик отдёрнул руку и перехватил его выше.

Три: удар сики сверху, через круглый щит — по плечу над наручем. Копейщик мотнул рукой; по локтю поползла тёмная полоса.

Трибуны взвыли.

Копейщик ударил. Выпад от плеча, длинный, всем корпусом — я вскочил. Сосед слева дёрнул меня за подол и усадил назад, на камень.

Четыре: Ворон шагнул на копьё — остриё прошло вдоль его рёбер, впритирку, — и рубанул сверху по запястью.

Копьё упало в песок.

Пять: копейщик метнулся ладонью к поясу, к короткому клинку.

Ворон громыхнул малым щитом в его щит — копейщика развернуло вполоборота. Дудки давно не поспевали за темпом боя.

Шестой и седьмой удар пришлись в один вдох, слева: один по предплечью — и второй, по дуге, в обход щита, лёг плашмя на плечо.

Короткий прямой клинок уткнулся жалом в песок.

Копейщик рухнул на колени.

Семь… — сика замерла в воздухе.

Дудки замолчали.

Копейщик стоял на коленях посреди арены, его шлем съехал набок. Копейщик вскинул руку с вытянутым пальцем и повернулся лицом к навесу.

Ворон на него уже не смотрел.

Он вскинул сику над головой. Для смертельного удара.

Я посчитал про себя.

Раз.

Два.

Три.

Ворон повернулся к стоящему на коленях спиной и пошёл вдоль трибун. Трибуны взревели. Ворон вскинул сику над головой, и воронка из зрительских тел будто бы сошла с ума: передние вскакивали, задние лезли на скамьи, женщина через проход от нас била в ладоши и кричала одно и то же слово, зажмурившись.

Кричали теперь и там, где час назад шипели. Через ряд от меня уже расплачивались — молча, передавали монеты из ладони в ладонь. Мальчишка впереди поколотил соседа по спине; обоих трясло от возбуждения.

Копейщик стоял на коленях. С вытянутым вверх пальцем, повернувшись лицом к навесу. Стоял, пока Ворон делал свой круг почёта. Стоял, пока рёв прокатывался по зрительским рядам.

Ворон завершил круг.

Лишь после этого под навесом шевельнулась рука: устроитель едва повёл ладонью. Судья коснулся палкой плеча копейщика.

Помиловали.

Я выдохнул.

Копейщик встал на ноги сам и пошёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой.

Дакс сидел рядом со мной бледный: белее собственной туники. Он вцепился руками в кромку скамьи так, что побелели и костяшки.

С трибунала сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Ворон её взял. Поднял над головой — рёв пошёл по трибунам снова. Второй мальчишка нёс поднос. На подносе блеснули монеты.

Я повернул голову к проёму, куда не так давно ушёл Спикул. Увидел его — Спикула. Он стоял у стены, держал в руке такую же ветку. Опустил её вниз: держал оливковую ветвь не как награду — как метлу. Я вспомнил: поднос с монетами ему не выносили.

Озадаченно вскинул брови. Тут же снова прикрылся ладонью от солнца.

С трибуны на песок швырнули кость: белую, обглоданную; она подскочила и легла в трёх шагах от Ворона. Ворон не повернул головы. Судья ногой отбросил кость с его пути.

Бранд внизу стоял на прежнем месте и смотрел мимо Ворона — на песок, на оставшиеся там следы боя. Требоний всё так же замер лицом к чужим плащам. Я увидел, как ему протянули руку. Он пожал её.

Ниже всех, у самого барьера, среди людей со столиками и кошелями, мелькнула пыльная спина Рудольфа — мелькнула и вклинилась между чужими плечами.

Ворон ушёл в широкий проём с оливковой ветвью победителя на плече. Сику и щит из его руки принял оружейник — тот самый, который уносил щит Спикула.

Я тыльной стороной ладони стряхнул с бровей каплю пота. Рёв на трибунах стих вслед за уходом Ворона. На песок опять высыпали мальчишки с граблями.

Тень от западного обода амфитеатра легла на песок и отрезала от его круга большой ломоть. Ветер гонял по нашему ярусу гороховую шелуху. Ветераны лениво переговаривались, зевали. Камень скамьи ещё держал тепло, но заметно поостыл.

Рог внизу промычал и смолк. Глашатай прокричал два имени и опустил руку раньше, чем стихли звуки его голоса. На нижних рядах недружно хлопнули в ладоши. Хлопки утонули в общем гуле голосов. В этом многоголосом гуле утонуло и второе названное глашатаем имя.

Ряд под нами поднялся целиком и потянулся вниз к проходу, за водой. Разносчик тряхнул мехом — в мехе плескалось на донышке — и пошёл навстречу очереди. Второй разносчик сел на ступень, поставил пустую корзину между колен и устало вытянул ноги.

Через проход от меня мужик в бурой тунике спал сидя, уронив подбородок на грудь. У девчонки впереди выскользнула из ладони монета и запрыгала по ступеням вниз; за ней кинулись сразу трое мальчишек.

Я подался вперёд, упёр локти в колени. Внизу, в глубине широкого проёма, замаячила рыжая голова. Она подскакивала и уходила вбок: Катурикс там прыгал на месте и водил плечами — разминался.

Вчера вечером будущих участников мунуса покормили отдельно, за столом на козлах, под факелом. Факел трещал и плевался. Троице ветеранов выставили гору мяса, хлеб и неразбавленное водой вино.

Спикул ел неспешно, до блеска подчистил миску хлебом. Ворон отломил от лепёшки маленький кусок, прожевал его, отодвинул миску в сторону. Катурикс ел за троих: рвал мясо руками и зубами, хлестал вино, смеялся.

Судья прошёл на центр арены, замер, устало огляделся. Потоптался на месте. Будто бы нехотя взмахнул палкой.

Катурикс вышел из проёма первым, обгоняя служителя. Судья упёр ему палку в грудь и завернул назад, к метке. Служитель догнал его и подал щит; Катурикс рванул щит на себя и вскинул на руку. Встал. Покрутил шеей. Стукнул клинком по кромке щита — раз, другой.

Ряды зрителей гудели: там делили воду, пересчитывали сдачу, подзывали детей. По нижнему ярусу, прошёл торговец горохом — спиной к песку. Катурикс развернулся к трибунам и вскинул щит над головой. Подержал его с минуту и опустил. Ярусы гудели в прежнем ритме.

Шлем на Катуриксе был гладкий, без полей и без гребня — голое железо с двумя узкими прорезями. Он скрыл и рыжие волосы, и лицо. Остались на виду щит в человеческий рост и клинок в локоть длинной. Метку Катурикс то и дело переступал, песок рядом с ним был истоптан уже в радиусе двух шагов.

Второй гладиатор вышел следом за Катуриксом. Шлем он нёс на сгибе руки. Лет тридцати пяти, массивный, с шеей борца, с сединой в щетине на голове. На гребне его шлема красовалась рыба — металлическая, с приподнятым хвостом.

Седовласый боец посмотрел себе под ноги. Прошёлся по своему пятачку, попробовал плотность песка подошвами сандалий. Носком сандалии провёл на песке черту. Подвигал плечом, дважды присел на левой ноге, проверяя поножу. Посмотрел на Катурикса — и опустил взгляд на песок.

Я окинул взглядом его вооружение. Щит — от подбородка до голени. Короткий клинок в три пальца шириной. Металлический наруч справа, от кисти до плеча. Поножа на левой ноге. Правая голень — в тряпичной обмотке. Большой щит и короткий меч — Спикулов набор, я знал его наизусть.

Человек в тоге сошёл на песок и провёл большим пальцем по обоим клинкам. Кивнул и ушёл к лестнице. Перед боем Ворона на этом движении замолчала вся чаша. Сейчас наверху всё так же делили воду и звали детей.

Заиграли дудки — вяло. Мурмиллон надел шлем; рыба на его гребне поймала последние солнечные лучи, ярко блеснула. Судья развёл бойцов палкой — показал каждому его метку — и отступил. Дудки замолчали. Палка рубанула воздух. Я чуть подался вперёд.

Катурикс бросился в бой. Ударил сверху, от плеча, вложился в удар всей массой, с уханьем. Похожими ударами он бил по моему щиту на тренировке.