Площадь перед амфитеатром была покрыта мусором: корки, кости, раздавленный виноград, сандалий без пары. Под трибунами заливали водой жаровни, и над ними вставал пар. Торговцы складывали лотки.

Двое подметальщиков сгоняли мусор к стене мётлами из прутьев. Камень мостовой отдавал ступням дневной жар, а воздух уже стоял холодный, вечерний. Из проулка потянуло конским потом: там находились чужие повозки.

Наша повозка ждала за углом; мулы стояли, опустив головы. Оружейник сдвинул щиты к бортам, освободил середину. Двое служителей принесли Катурикса и уложили его прямо на доски.

Накрыли его той самой рогожей, которой утром накрывали скутум. Его шлем охранник принёс отдельно, продев ремень в кулак. Ближний мул дёрнул ухом. Возница оглянулся на груз и подобрал вожжи.

Повозка тронулась. Рядом с ней пошёл Дакс. Один, у заднего борта. Колесо подпрыгнуло на камне, громыхнуло по доскам. Дакс положил ладонь на борт. Шёл он, склонив голову, не глядя на раненого.

Спикул шагал, как и утром: неспешно, вразвалку. Жевал хлеб. На левом предплечье появился синяк — там, где кривой клинок прошёлся по наручу. Спикул разминал это место большим пальцем.

Пальмовая ветка торчала у него из-за пояса и моталась при каждом шаге; один лист уже обломился. Спикул повернулся к охраннику и задал вопрос. Я поймал знакомое слово: puls. Каша. Охранник пожал плечами.

Ворон шёл впереди всех, в одиночестве. Пальмовую ветвь он нёс на весу, перехватив за середину. Пояс ему оттягивал туго набитый кошель. На прохожих он не смотрел — те шарахались от него к краям дороги.

Город готовился к ночи. Лавочники ставили в пазы деревянные ставни и стучали по ним ладонью. Пекарня у перекрёстка стояла уже без света, из неё пахло остывшей золой. Из верхних окон пахло чечевицей и луком.

Пробежали двое мальчишек с пустой корзиной. У перекрёстка раб с фонарём дожидался хозяина — огонь в окошке фонаря дрожал от ветра. На нашу колонну смотрели из дверей — провожали глазами повозку.

Стоявший на пороге дома мальчишка показал на Ворона пальцем; мать сгребла его в охапку и утянула внутрь.

Рудольф пристроился ко мне ещё около амфитеатра. Поначалу шагал, молча — будто размышлял.

Теперь заговорил вполголоса, глядя перед собой:

— Наших сегодня никого не убили. Заметил, Арн? Наследник считать умеет. Он заплатил за зрелище, не за трупы.

Мы прошли лавку горшечника; хозяин загонял внутрь мальчишку-подручного. Из-за забора тявкнул пёс.

Рудольф сказал:

— Спикул сделал свою работу. Только его никто не запомнит. Народу он не понравился — получил только ветку.

Впереди, над головами ветеранов, покачивалась пальма Ворона.

— Ворон бой сегодня не просто выиграл. Он его ещё и продал. Оттого и получил подношение.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

Махнул рукой и сказал:

— Шипели на него зря. Просто… ставили на местного. Здешний боец свой, капуанский. Не из варваров. Я стоял у столов. Слышал.

Повозка впереди переехала водосток, и железо под рогожей звякнуло. Катурикс застонал. Дакс перехватил ладонь ближе к задней части борта.

Рудольф взглянул на повозку.

— Рыжему не повезло, — сказал он. — Некрасивый бой. Двух больших щитов не хочет никто. Обычно половина трибун болеет бойца с малым щитом, а половина за того, что с большим. А там вышли два одинаковых. Не бой, а возня. Такое никто не любит. Никакого интереса. Скукота.

Рудольф сплюнул под ноги.

— Я говорил: зачем рыжего взяли? Хотя… наши не виноваты. Это устроители просчитались. Не тех бойцов купили. Вот и поставили в конце щитовиков. Две пары подряд. Позор. Хотели, чтоб все уснули от скуки.

Рудольф покачал головой, повторил:

— Скукота.

Улица пошла под уклон: мы шли к городским воротам.

Под аркой водовода наши шаги отдавались эхом. Мулы упёрлись, возница натянул вожжи. Повозка покатилась медленнее, вперевалку с камня на камень. Катурикс заскрежетал зубами.

Рудольф качнул головой.

— За убитого бойца наследник заплатил бы школе полную цену, — сказал он. — Мёртвый рыжий принёс бы Требонию деньги.

Рудольф прошёл несколько шагов молча.

Затем добавил:

— Живой рыжий не стоит ничего. За смех не платят.

Впереди возница причмокнул мулам.

У ворот перекликалась стража. Нас пропускали по одному, пересчитывали по головам, и колонна стянулась в нитку.

Факел в руке стражника зашипел. Стражник тыкал в нас пальцем, шевелил губами.

Указал он и на повозку.

— Подешевеет теперь не только рыжий, — сказал Рудольф. — Подешевеет весь людус. Требоний придёт торговать бойцов — а ему припомнят того, рыжего, которого гнали по песку плетью. Цену собьют на всех.

Он посмотрел на меня.

— Проиграть здесь можно, Арн. Проигравших покупают снова. Смешным быть нельзя. Смешного больше не покупает никто. Требоний сейчас считает. И у него выходит, что мёртвый рыжий был бы выгоднее живого.

Я посмотрел на повозку.

Дакс шагал у её борта.

— Теперь ещё лечить его будут, — сказал Рудольф в сторону, тем же голосом, каким называл цену на ячмень. — Лекарства денег стоят. А кто потратит деньги на ненужный товар? Деньги вкладывают в рост.

Повозка перевалила черту тени от надвратной башни и вышла из города. По сторонам пошли тёмные сады, запахло прелой листвой.

За воротами повозка встала: возница поправил упряжь. Оружейник откинул задний борт, вытянул из-под рогожи связку клинков и разложил их на досках в ряд, остриями в одну сторону. Последний он протёр ветошью, прежде чем положить обратно.

Вытертые, клинки тускло блеснули в свете факела. Мимо, к городу, прогромыхала пустая телега. Оружейник потрогал каждый клинок пальцем — будто проверил сохранность и количество вверенного ему имущества.

Я невольно усмехнулся.

Вспомнил.

Краеведческий музей, суббота. Витрина, стекло тёплое от света ламп. На выцветшем сукне — наконечники копий и клинки. У каждого лежит бумажка с номером; номерки написаны от руки, чернила порыжели от времени.

Под потолком гудит лампа.

Артём упёрся лбом в стекло и дышит на него.

— Пап, а этот настоящий?

Пахнет мастикой и пылью…

Стоп.

Я потряс головой. Не сейчас.

Мулы потянулись к поилке; возница удержал их вожжами.

У поилки задержался Бранд. Он шёл замыкающим от самой арены. Сейчас он поравнялся со мной и с Рудольфом.

Бранд нагнулся к каменному корыту — вода в нём стояла тёмная, с сенной трухой по краю, — зачерпнул её ладонями и выпил. Зачерпнул ещё раз.

Я заметил, что ладони у него дрожали — едва заметно, но безостановочно; и вода вытекала сквозь пальцы на камень. Он вытер их о тунику. Дрожь пропала. Бранд выпрямился и пошёл рядом с нами за повозкой.

Рудольф произнёс:

— Вот Ворон однажды…

Он оборвал сам себя. Посмотрел на Бранда, опустил глаза.

У ворот людуса в кольце света горел факел, и под ним стояли двое: Требоний и Хлоя с лампой в руке. Ворон подошёл первым, сунул пальму под мышку, снял с пояса кошель и подал — сам. Требоний взвесил кошель на ладони, достал восковую табличку и черкнул зарубку. Глаза его при этом взглянули на повозку.

Повозка встала у самых ворот.

Хлоя поставила лампу на тумбу; огонь дёрнулся от её движения и замер. Она откинула рогожу и посмотрела на ногу Катурикса. Открыла свой ларец. Потянуло уксусом.

Требоний сказал два слова. Оба мне незнакомые.

Хлоя нахмурилась. Будто бы неохотно закрыла ларец и понесла его обратно, к валетудинарию. Лампу она подхватила другой рукой, и свет двинулся по двору вместе с ней, вдоль стены.

Требоний повернулся к оружейнику и заговорил о железе. Принимал оружие и доспехи по счёту, загибал пальцы. Оружейник кивал в ответ на каждый согнутый палец. Двое рабов перехватили Катурикса под колени и под спину, сняли с повозки и понесли через двор.

Дакс отошёл от борта последним, когда повозку уже откатывали.

Во дворе оружейник разгрузил повозку при свете факела: щиты к стене, шлемы на колышки, клинки на стол. Сика Ворона, вытертая насухо, легла отдельно от связки: с краю. Сам Ворон прошёл в дом; пальму он оставил у стены оружейной, прислонив её черенком в угол.