Из валетудинария донёсся вопль — громкий, с надрывом. Он звучал, пока я шёл в свою камеру.

Стал глуше. Ещё глуше. Стих.

Сердце у меня в груди будто отсчитывало секунды.

«Семь дней, — подумал я. — До боя осталось семь дней».

Я вышел из столовой после завтрака во двор и услышал:

— Ad me!

Мысленно перевёл: «Ко мне!»

Бранд.

Он стоял около оружейной, дверь в которую была распахнута настежь. Из дверного проёма во двор падал свет, лежал на земле длинной полосой. Я прошёл по этой полосе и вслед за Браном вошёл в оружейную. Вдохнул запахи масла и пыли. Увидел сидевшего за столом старика-оружейника: перед ним лежали на столешнице восковая табличка и костяная палочка.

Бранд отошёл к стене, сложил руки на груди. Посмотрел на оружейника. Я почувствовал, что сердце у меня в груди забилось чаще. Бранд произнёс вслух незнакомое мне слово на латыни. Оружейник кивнул и палкой провёл на воске дощечки черту. Выбрался из-за стола, прошёлся вдоль стеллажей.

Первыми он принёс обмотки: стёганые, тёмные от впитавшегося в них чужого пота. Старик сунул их мне в руки. Указал пальцем на мои ноги. Я принялся наматывать на голени грязную льняную ткань. Никакой брезгливости. В голове заметались мысли не о микробах и антисанитарии — о том, что я сейчас получу оружие.

Старик снял с полки поножи. Две. Обе высокие: будут мне выше колена. Тяжёлые. Я примостил бронзу поверх обмоток. Старик затянул ремни под моими икрами. Я сделал шаг. Ноги стали словно чужие. Я прошёлся до двери и обратно. Килограмма полтора каждая. Терпимо. Могло быть и хуже.

Маника (наплечник) легла на правую руку. Внизу на ней были полотняные валики, они витками шли от кисти к плечу — поверх них мелкая чешуя, нашитая на кожу внахлёст. Старик стянул ремешки на моём предплечье и под мышкой, правая рука перестала быть рукой — она стала будто бы манипулятором робота. Я приподнял её. Пальцы двигались, локоть сгибался. Чешуя собиралась складками в локтевом сгибе. Левая рука осталось неприкрытой.

«Мой» шлем стоял на полке отдельно от других шлемов, тульёй вниз. Сделан из бронзы. Высокая тулья, гребень загнут вперёд, надо лбом козырёк, по бокам на ремешках два длинных нащёчника. Старик поднял его и подал мне. Я надел. Темя заныло сразу. Старик подтянул ремешок под подбородком, и я сглотнул — проверил, что сглатывать ремешок не мешал.

Щит оружейник мне подал двумя руками. Щит — небольшой, выпуклый, обтянутый кожей, окантованный исчерченной царапинами бронзовой полосой, с умброном посередине — чашей размером с мой кулак. Я перевернул его. За чашей поперёк щита шла скоба. Кулак вошёл под неё впритык, костяшки пальцев прижались к бронзе. Я поднял щит перед собой. Верхним краем он прикрыл мой подбородок, а нижний оказался чуть ниже пояса.

Оружейник кивнул, вытер ладони о фартук. Вручил мне клинок: короткий — длиной от локтя до кончиков пальцев и ещё примерно пять сантиметров сверху. От рукояти клинок изгибался плавной дугой. Острие смотрело внутрь дуги: туда, куда сгибались пальцы. Заточка была только по внутренней, вогнутой стороне; снаружи шёл обух — тупой, толстый, в палец шириной, и вдоль него тянулся желобок.

Я провёл по обуху большим пальцем. Холодный, шершавый от старых царапин. Кромку трогать не стал. С клинком в руке я повернулся к двери. Полоса света прошла по вогнутой стороне клинка, легла на неё тонкой белой нитью — от рукояти до самого острия. На обухе свет не задержался. Сама кромка была матовая, серая, без блеска. Её точили много раз, и клинок от этого сточился внутрь: линия лезвия ушла уже явно глубже, чем задумал кузнец.

Рукоять деревянная, покрытая кожей; кожа на ней с одной стороны была отполирована — под чужой большой палец. Я поднял руку. Меч потянул кисть вперёд. Центр тяжести находился далеко от рукояти: за изгибом; и он тянул, словно поворачивал кисть по дуге — клинок будто бы сам знал, что ему нужно делать. Я сделал пробный замах. Рука ушла дальше, чем я планировал: деревянный тренировочный меч был раза в два тяжелее.

Финальный штрих: старик снял с крюка нож в кожаных ножнах и передал его мне рукоятью вперёд; я продел петлю от ножен в пояс сдвинул его на бок.

Шесть предметов: поножи (две штуки), маника, шлем, щит, меч, нож.

Бранд взял у меня из рук сику (кривой клинок) и заговорил на германском наречии.

— Железо дают, перед боем, — сказал он. — В первый раз: за месяц. Чтобы рука привыкла к весу.

Он вложил рукоять мне обратно в ладонь и подождал, пока я сожму на ней пальцы.

Произнёс:

— Тебе дали за пять дней. Работай больше.

В оружейную заглянул Дакс. Оружейник подманил его к себе рукой. Даксу сперва выдали то же, что и мне: обмотки, поножи, манику. Потом шлем: у него был с полями и с двумя перьями на гребне — перья оружейник вставил сам, послюнив пальцы. Щит Даксу подали круглый: бронзовый, выпуклый, размером с миску для каши. Дакс взял его за скобу. Поискал глазами меч. Меч ему подали — прямой, в простых ножнах, короткий: в две ладони длиной. Дакс подвесил ножны с мечом у пояса.

Старик снял со стены копьё.

Бран у меня за спиной сказал:

— Hasta.

Копьё было выше Дакса на две головы, наконечник — узкий длинный лист, и на нём виднелись зазубрины, оставленные чужим оружием. Дакс взял древко двумя руками: у середины и у самого края, словно жердь, которой толкали по реке плот. Бранд подошёл к нему и сдвинул его ладони, молча.

Дакс кивнул, подержал копьё перед собой — и подтянул круглый щит к подбородку, будто спрятаться ша ним. Вот только прятаться ему было особо не за чем. Дакс понял это. Опустил щит. Вздохнул. Тронул висевший на шее амулет и вышел во двор. Меч, драться которым его обучали уже два месяца, болтался у него на бедре — теперь он стал лишь вспомогательным оружием.

Я снова взвесил в руке сику и последовал за Даксом — на тренировку.

Днём я отрабатывал праворукий бой.

Бранд повесил на палус передо мной старый щит — плетёнку, покрытую посечённой кожей — и показал пальцем за её край.

Бей сюда: моя нынешняя цель находилась за краем щита.

Я ударил. Клинок обошёл кромку, острие нырнуло в пустоту: прошло в пяти сантиметрах от столба. Мимо.

Ещё удар. Теперь острие сики клюнуло воздух уже ближе. Но столба она не коснулась.

При четвёртом ударе жало зашло за кромку и воткнулось в дерево. Я повернулся излишне резко — шлем увлёк меня в сторону: высокий гребень поймал воздух и потащил голову, словно парус.

Бранд подошёл, положил ладонь мне под подбородок, приподнял его вверх. Отпустил. Отошёл.

Я снова ударил.

За следующие десять ударов я только пять раз воткнул сику в столб.

Заметил: за моей тренировкой наблюдали другие новички. Вспомнил, как сегодня жилистый паренёк (Дакс называл его южанином) шагнул было вслед за Даксом в оружейную. Бранд жестом прогнал его во двор: к деревянному оружию. Южанин сейчас бил деревяшкой по палусу; как и два других новичка.

Бранд поставил Дакса через два палуса от меня. Я изредка посматривал на то, как мой сосед по комнате орудовал полученным от оружейника копьём. Вот и сейчас: Дакс поднял копьё, ударил. Острие клюнуло дерево. Дакс сменил стойку, ударил снова — древко ушло вбок и стукнуло о столб плашмя.

Бранд подошёл к Даксу: взял древко за середину, поставил Дакса против столба. Отмерил расстояние — показал зарубку на столбе. Подвёл острие к этой зарубке. Подвёл конец древка Даксу под рёбра. Ударил в зарубку. Подвёл. Ударил. Отступил. Теперь ударил уже Дакс: наконечник вошёл в столб — точно в зарубку.

Бранд кивнул и пошёл к следующему бойцу.

Дакс снова ударил.

Я выпустил его из виду: клевал спикой прятавшийся за щитом столб.

Ближе к концу тренировки я заметил, как из валетудинария вышла Хлоя с тазом. Выплеснула его содержимое в сток. Вода из таза была розовая и мутная — к ней тут же слетелись мухи.