Следил только Бранд.

Он поглядел на мой меч, на ключицу Катурикса. Потом перевёл взгляд на моё лицо. Кивнул. Не похвалил, не сказал ни слова. Кивнул — и пошёл дальше вдоль ряда, разглядывая стучавших мечами о щиты бойцов.

Спикул у дальнего столба опустил меч. Взглянул в нашу сторону. Хмыкнул и погнал своего противника в сторону палуса.

Катурикс махнул мечом.

— Iterum, — сказал он и сплюнул на песок себе под ноги.

Посмотрел на меня исподлобья, но уже без прежнего высокомерия.

«Снова», — перевёл я.

Продолжаем.

Поднял щит и приготовился к бою.

Двор после ужина почти опустел: многие бойцы разбрелись по камерам. Факелы у стены чадили, роняли на землю дрожащие пятна света. За воротами затихал город: всё реже громыхали телеги, всё глуше звучали голоса. Я стоял у стены, разминал левое плечо, которое большую часть утренней и вечерней тренировок принимало на себя удары меча через сплетённый из ивняка щит. Сжимал и разжимал пальцы: гонял по руке кровь.

Тишина во дворе не наступила, даже после того, как большинство бойцов завершили занятия. Во дворе раздавался одинокий стук. Дерево о дерево. Дакс. Он ещё занимался: колотил мечом палус. Он вдыхал воздух, тяжело, с натугой. Туника на его спине потемнела, прилипла к коже между лопаток. Меч в его руке становился тяжелее с каждым замахом — я видел это по тому, как медленно он его поднимал, как проседал локоть. Дакс опустил меч. Постоял, упёршись ладонью в колено и свесив голову. Отдышался.

Дакс выпрямился, поднял меч и ударил снова. Словно посчитывал количество ударов, которые нанесёт своему противнику на арене: ударов, которые принесут ему победу. Словно он рассуждал так же, как ещё недавно рассуждал я: наивно. Будто он тоже мыслил намертво вбитым за восемь лет в боксе алгоритмом: быстрые и длинные серии принесут победу. Обманный джеб левой, уход с линии, стремительная серия из четырёх-пяти ударов (левой-правой), добивающий хук… — всё это годилось лишь для ринга.

Я поначалу решил, что использую эту стратегию в боях на арене. Размечтался о «скрытой левой», которой выдам серию из пятнадцати ударов, пока правша-противник будет в ступоре от неожиданности. Красивая теория, и смертельная: для меня. На ринге мои руки были всегда свободны. Я мог колотить своего противника, хоть бесконечно. Здесь руки держали снаряжение. Концепция «длинного скрытого комбо левой рукой» разбилась в реальности о суровую физику гладиаторского боя.

Скутум (я полюбовался на этот щит в оружейной) — это не боксёрская перчатка, которой можно махать перед глазами противника. Это семь-восемь килограммов дерева, кожи и бронзы. Выписать мечом пятнадцать траекторий вокруг такого щита в чужих руках — не вариант. Противник просто примет их на дерево, выберет момент и ткнёт меня в открывшуюся при очередном ударе зону под рукой.

Я вспомнил утренний спарринг со Спикулом. Parsimonia. Spatium. Punctum. «Экономия». «Дистанция». «Точка». Спикул не бил сериями. Он почти не двигал ногами, рисуя сандалией круг на песке. Он не тратил силы на пять ударов, если первый его удар не достигал цели. Он ждал. Он контролировал геометрию, отбирал пространство, и когда я допускал ошибку — наносил только один удар: точный, экономный, смертельный.

В боксе длинная серия нужна, чтобы оглушить, чтобы сломать защиту противника. Здесь (где цена ошибки — это пробитое лёгкое или размозжённая голова) серия из пятнадцати ударов — это просто трата кислорода в раскалённом шлеме. И подарок для противника. Здесь не нужно бить долго. Здесь можно ударить один раз. Но туда, где нет зашиты из дерева и металла — попадание мечом в такую точку принёсёт тебе победу. И сохранит тебе жизнь.

Правша годами нарабатывал мышечную память в спаррингах с такими же правшами. Он привык, что щит противника заходит справа, что удары мечом идут по привычным, просчитанным траекториям. А мой щит пойдёт слева. Мои углы атаки для него неожиданны. Его привычная дистанция окажется ложной. Если только он не подготовится к бою с левшой заранее.

На арене мне не нужно было прятать левую руку, чтобы нанести «внезапную серию». Мне нужно было спрятать левую руку до боя. Потом — просто встать в стойку и позволить геометрии сделать свою работу. Первый удар слева, под непривычным и неожиданным углом, который мозг правши просто не успеет обработать. Один удар, который сломает чужую «точку» и открывает моему мечу доступ к телу противника.

Если в самом начале поединка мой первый удар не достигнет цели, или он не откроет брешь в защите противника — элемент внезапности будет потерян. И тогда на арене начнётся не боксёрский обмен ударами, а тяжёлая работа двух бойцов щитами и мечами. В которой победит тот, кто лучше экономит силы и лучше держит дистанцию. Победит тот, кто усвоил уроки Банда и Спикула.

Я был не фокусником, прячущим в рукаве длинную серию из ударов левой рукой. Я сейчас был ошибкой в чужом уравнении. О которой мой противник пока не догадывался. И чтобы выжить в первом бою, мне нужен был не шквал ударов. Мне нужен был всего один удар: правильный, нанесённый до того, как мой оппонент к нему подготовится.

Я наблюдал за тем, как Дакс молотил мечом по палусу. Потирал плечо. Подсчитывал количество ударов в каждой его серии.

Со стороны двора подул ветер — мне в лицо. От дома потянуло вином, оливковым маслом и чем-то пряным. Так пахло от стола, за которым ели не только кашу. Я повернул голову и заметил Рудольфа. Тот шёл через двор от той части дома, где жило начальство людуса. Он шёл неспешно, чуть враскачку, отирал губы тыльной стороной ладони.

Рудольф заметил меня, повернул. Подошёл, оглядел меня с ног до головы — привычно, оценивающе. Извлёк будто бы из воздуха и протянул мне горшок — небольшой, глиняный, закупоренный тряпицей.

— Держи. Мазь. Свежая.

Я взял горшок, поддел тряпицу пальцем.

Запахло мёдом и горьким жиром.

— Спасибо, — сказал я. — Прошлая уже закончилась.

— Знаю, — сказал Рудольф.

Он опустился рядом со мной на корточки, оперся спиной о стену, локти положил на колени.

— Оттого и принёс, — сказал он. — Я про такое помню.

Я тоже присел, поставил горшок с мазью у ног.

Рудольфом потёр ноготь указательного пальца.

Через двор до нас долетал стук меча Дакса — теперь он звучал реже и тише.

— Слыхал я про тебя нынче, — сказал Рудольф.

Скосил на меня глаз.

— На кухне болтают. Будто ты сегодня ветерана побил. Рыжего галла.

Я пожал плечами.

— В спарринге с ним постоял, — сказал я. — На песок не валил, голову ему не снёс.

— Всё равно.

Рудольф хмыкнул и добавил:

— Говорят: германец только две недели в людусе, а уже ветеранов побеждает.

Он растянул губы, показал жёлтые зубы.

— Так и ставки на тебя подрастут, Арн. Помяни моё слово. Скоро на тебя целый сестерций поставят. Может, и два.

Он засмеялся — сипло — своей же шутке.

— Какие ставки? — спросил я.

Рудольф перестал смеяться. Глянул на меня — уже без усмешки, внимательно.

— А ты не знал?

Он подобрался, устроился поудобнее, оживился.

— Мунус, Арн. Игры. На бои ставят. Всегда ставят.

Он повёл рукой в сторону ворот, за которыми лежал город.

— Повар мне сегодня напел — а ему люди префекта нашептали, а тем — писцы, что программу пишут. Кого с кем выведут, в каком порядке. Программу ещё лепят, а на рынке уже гудят. Менялы, лавочники, зеваки у таверны — все прикидывают, на кого класть монету.

Он потёр ноготь.

— Ставят промеж себя. По рукам. Сосед соседу, купец купцу — ударили ладонь о ладонь, и всё, уговор. Один говорит: мой боец возьмёт. Другой: врёшь, ляжет твой боец. Сошлись в цене, плюнули, разошлись. После игр сочтутся.

Стук у палуса смолк — и через паузу возобновился, медленнее прежнего.

Рудольф оживился, продолжил:

— Ставят, кто кого побьёт. Это первое. Дальше — долго ли протянется бой: иные любят, чтоб побыстрей, иные — чтоб подольше помучились. Ставят, выживет ли боец или ляжет навсегда. Ставят, кого толпа помилует, кого под нож пустит. На каждую малость — своя монета, свой уговор.