Я стиснул зубы.

Квинт двинулся на меня.

Шаг. Шаг. Клинок сверху.

Кромка. Руку тряхнуло.

Ещё раз. Ещё. Громыхнуло.

Он ухал на каждом ударе:

— Ха! Ха! Ха!

Песок в лицо. Я зажмурился. Песок на зубах.

Щит гудел в руке. Пальцы немели.

Квинт давил.

Я упирался.

Меня повело.

Тяжёлый. Сильный. Он надавил всем весом, и я ехал назад.

Я хватанул воздух ртом.

Заорал:

— Куда?!

Вывернулся вбок. Отскочил на два шага.

— Veni! — заорал он.

Горло драло. Пот залил левый глаз. Я моргнул.

Сердце колотило в уши.

Я сблизился. Ударил правой. Вполсилы. Клинок лизнул кромку и соскочил.

Квинт шагнул под удар. Второй раз. Та же нога.

Под рёбрами отпустило. Я оскалился. Сместился вбок. Опустил сику.

Он развернулся.

Я замер.

Правую ногу — в упор.

Сейчас!

Замах.

Полный. От плеча. С доворотом.

Я посмотрел на его ногу.

Нога пошла.

Квинт шагнул под удар. Вплотную. Я услышал, как он дышал — хрипло, у моего лица.

Щит — вверх.

Я оборвал замах и ударил кромкой в его верхний край.

Громыхнуло.

Его щит сместился вверх и ко мне. Встал между его глазами и моими руками. Занавес.

Руки — под подбородок.

Раз. Левая со щитом к груди. Правая навстречу, обухом к рёбрам.

Два. Правая на скобу поверх левой. Левая взяла рукоять снизу.

Три. Левая потянула клинок вдоль обуха.

Вдох.

Сика уже слева.

Он сместил щит вправо.

Я ударил — левой. Жало обошло кромку и вошло ему под мышку. Туго. Потом пошло легче.

Квинт вскрикнул. Тонко.

Я потянул сику на себя. Клинок вышел из тела, и следом брызнула кровь. Я отшатнулся. Кровь оросила мне на запястье, попала на манику.

Квинт шумно втянул воздух через решётку. Сделал удар. Рука пошла вперёд, но локоть не разогнулся. Жало клинка чиркнуло воздух в ладони от моего плеча.

Пальцы Квинта разжались. Клинок упал на песок, плашмя.

Квинт толкнул меня щитом — приложился всем корпусом. Я принял толчок на предплечье и отошёл.

Квинт двинулся за мной… и осел. Стал на правое колено. Песок брызнул из-под него, точно вода. Квинт пошатнулся. Встал на оба колена.

Взглянул на меня — снизу вверх. Отвёл щит от тела и разжал пальцы под скобой. Щит упал плашмя, поднял пыль.

Квинт прижал правую руку к боку. Между пальцами у него выступила кровь и струйками потекла по манике вниз, на песок.

Левую он поднял. Указательный палец взглянул вверх. Квинт отвёл от меня взгляд и повернулся лицом к почётному навесу.

Чаша амфитеатра вернулась.

Она обрушился на меня внезапно, словно всё это время стояла за спиной и ждала: крик, свист, топот тысяч сандалий по камню. Себя я услышал в последнюю очередь. Я хрипел на вдохе, со свистом, и не мог это остановить.

Я стоял в трёх шагах от Квинта, сжимал в левой руке сику. Противник дышал часто, с хрипом, его плечи ходили ходуном. Он держал палец прямо — знак сдачи, — но рука в локте выворачивалась вбок, и ему приходилось выправлять её.

Я наклонил голову и заглянул в прорезь его шлема.

Он смотрел не на меня, а на почётный навес. Я посмотрел ему в глаза. Затем опустил взгляд ниже — на узкую полосу голой кожи между краем шлема и наплечником.

Потом тоже поднял глаза на навес. Сжал рукоять.

Судья подошёл, вскинул палку между нами и повёл ладонью, словно разводя нас в стороны. Потом переступил с ноги на ногу и почесал шею под краем туники.

В тени под навесом сидели трое. Один из них был устроителем. Кто именно, с песка не разобрать. Первый говорил, наклонившись к соседу. Второй слушал и кивал. Третий лениво взял с подноса кубок и сделал глоток.

Они не спешили. А человек передо мной стоял на коленях и ждал, когда они завершат свою беседу.

С моего клинка капнула кровь.

Квинт стоял на коленях и показывал в небо пальцем.

Я тоже ждал.

Судья отошёл к барьеру, облокотился на него спиной и равнодушно разглядывал верхние ряды. Второй судья, стоявший у чёрного проёма, зевнул во весь рот и потянулся, заведя жезл за голову.

Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.

Во рту пересохло.

На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.

Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.

Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.

Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.

Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.

У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.

Вердикт вынесен.

Будет жить.

Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.

Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.

К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.

Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.

Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.

По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.

Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.

И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.

На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.

Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?

Рядом с ним, в тени, уже молча расплачивались. Проигравший отсчитывал монеты из ладони в ладонь, мрачно кивал, пересчитывал их заново. Выигравший ссыпал свою добычу в подол туники и нагло усмехнулся ему в лицо.

Двумя рядами выше мужчины обнялись и потрясли друг друга за плечи. Один ткнул в мою сторону пальцем и заорал. Я разглядел у него во рту дыру на месте двух передних зубов.

Женщина в третьем ряду хлопала в ладоши над головой, исступлённо выкрикивая одно и то же слово. Хлеб выпал у неё из подола и покатился по каменным ступеням вниз — она даже не взглянула на него.

Сверху, из среднего яруса, полетело знакомее слово. Его кричали вразнобой, с четырёх сторон, наперебой.

— Германец!

Я повернул голову и поискал взглядом, кому кричат.

Кричали мне.

Крик толпы слился воедино. Правый сектор подхватил ритм у левого, задние ряды застучали ладонями. И вот, через десяток ударов сердца, весь амфитеатр уже бил в едином такте: ладонями по коленям, пятками по каменным ступеням. Камень загудел, и эта мощная вибрация прошла сквозь песок, отдаваясь в моих ступнях.