Про себя уточнил: «Так меня зовут теперь».

Рудольф повторил:

— Арн. Арнульф. Хорошо звучит. Для арены. Такое имя зрители запомнят.

— Сам как назовёшься? — спросил я.

— Рудольф. Меня уже записывали… однажды.

Он потёр ноготь.

— В первый день в людусе нам дадут постель и еду. Больше ничего не получим. Ни оружия, ни объяснений. Веди себя спокойно. Молчи.

Последнее слово он сказал будто бы для себя.

Охранник свистнул.

Мы поднялись на ноги.

Колонна двинулась дальше.

Дорога шла вниз, в долину. Акведук давно пропал за горизонтом. Впереди — поля; дальше — холмы: низкие пологие. Капуя там, за ними.

Я шёл и считал шаги. Каждую тысячу — сохранял в памяти. Переводил шаги в привычные единицы измерения. До привала прошёл двенадцать тысяч метров.

После привала — снова начну подсчёт с нуля. Так проще.

Левая сандалия натирала. Верёвка через пояс тянула при каждом шаге. Солнце грело затылок. Я шагал в составе колонны пленников, оглядывался по сторонам, рассматривал новый мир.

Хорошая дорога. Я посмотрел на плиты под ногами и подумал о том, что каждую из них укладывали руками, без помощи техники. Выравнивали, проверяли её уклон, подбирали следующую плиту. Такая работа долгая: от Путеола до Капуи, двадцать шесть километров. Потом дальше — от Капуи до Рима, ещё почти двести. Один человек принял решение эту дорогу построить. Его дело продолжили другие. Потом ещё.

История — это решения людей.

Мысль пришла. Я отложил её в память и пошёл дальше.

Солнце спряталось за холмы, и сразу стало легче идти. Жара ещё держалась, но уже терпимая. Дорога перевалила через гребень и пошла вниз, в широкую долину. Перед нами с холма открылась Кампания: поля до горизонта, виноградники шли полосами по пологим склонам, оливковые рощи, которые были темнее всего остального.

Прямо по курсу, за полями, размытой серой линией лежал город. Капуя.

Рудольф посмотрел в сторону города.

Я тоже посмотрел. Прикинул расстояние: километров восемь, может десять. Часа три ходьбы при нашем темпе. До заката дойдём.

Я заметил стоявший на обочине мильный камень — невысокий столб. Рудольф взглянул на камень мимоходом.

— Через Via Campana войдём в Капую, — сказал он. — Аппиева оттуда уходит на Рим. Аукцион находится у южных ворот — я там уже бывал.

Рудольф замолчал. Дорога пошла в лёгкий спуск. Шагалось легче. Но охранник впереди не ускорился, его шаг стал даже короче. Пленники двигались в прежнем темпе. Я тоже не спешил: шёл, как все.

Навстречу прошёл торговец с гружённым тюками мулом. Брёл пешком, смотрел под ноги. Потом проехал всадник. На нас они внимания не обратили. Колонна пленников на Via Campana в сентябре, как я уже понял, — обычное дело.

Впереди шла ещё одна колонна: человек десять, с одним охранником, с повозкой. Шли медленнее нас.

На полях по обе стороны от дороги работали люди. Собирали виноград. Корзины, деревянные ящики. Переговаривались. Несколько человек убирали просо серпами — медленно, слаженно. Работали только руками и ручным инструментом.

— Урожай в этом году будет хороший, — сказал Рудольф, глядя на виноградники. — Оливок тоже будет много. Это по рощам видно. Деревья ломятся. Масло подешевеет осенью.

Справа, в ложбине между двумя склонами, стояла усадьба — вилла рустика (я читал про такие). Каменный амбар, навес с прессом для оливок, загон для скота. Колодезный ворот с наклонной осью — у него тот же принцип, что и у ворота в Путеоле на причале.

— В Капуе осенью цены на масло упадут, — сказал Рудольф. — Кто узнает это раньше других — купит дешевле, повезёт на север, заработает больше.

Рудольф вздохнул.

Я шёл рядом с ним и думал о том, что моё тело устало, ноги гудели, верёвка через пояс давила при каждом шаге. Но голова работала спокойно, примечала: дорогу, расстояния, охранников. В хорошем поединке — Кравцов об этом часто говорил — думаешь только о том, что происходит сейчас. Прошлого нет. Будущего нет. Только настоящее.

Правая сандалия хлопала на ходу — ремешок растянулся. Это и есть настоящее. Я поправил сандалию на ходу. Охранник не обернулся.

Дорога вывела нас на перекрёсток. Я заметил у поворота ларарий. Небольшой — из камня и дерева. Ниша. Внутри неё бронзовая фигурка, сантиметров двадцать. Позеленевшая. Рука, поднятая ладонью вперёд. Перед ней — три монеты, засохший венок из листьев.

Охранник, проходя мимо, бросил на эту фигурку взгляд — быстро, привычно — и не замедлил шаг. Ни остановился, не бросил монету, не обронил ни слова.

Рудольф негромко сказал:

— Лары. Духи места. Здесь у каждого перекрёстка есть свой.

— Охранник даже не остановился, — сказал я. — Это нормально?

Рудольф повёл плечом.

— Он тут каждый день ходит. Бросил взгляд — и того достаточно.

— А монеты тогда зачем? — спросил я. — Там три монеты лежали.

— Монета — это просьба, — ответил Рудольф. — Взгляд — это проявленное уважение. Разные вещи, разные цели.

Я приподнял брови.

Спросил:

— Какой бог принимает просьбы на этой дороге?

— Компитальный лар, — ответил Рудольф. — Страж перекрёстка. В людусе тоже будет ларарий во дворе. Увидишь. Там каждое утро совершают жертвоприношение. Такой порядок. Имей ввиду. Так надо.

— Гладиаторы в этом тоже участвуют? — спросил я.

Рудольф кивнул.

— Конечно. Все участвуют. Хозяин, охранники, рабы, гладиаторы. Каждое утро. Все вместе. Это не про веру. Про порядок в доме.

«Здесь…»

— Ты сказал «здесь», — произнёс я. — У тебя дома боги другие?

— Наши боги злее, — сказал Рудольф. — Они требуют жертв, а не просто взглядов.

Он помолчал и добавил:

— Мне здешние боги ближе.

Я посмотрел на дорогу. Мысленно повторил: «Порядок в доме». Хорошее выражение.

Прошли ещё несколько десятков шагов. Ларарий остался позади.

Дорога нас повела вперёд — та самая дорога, которая останется здесь ещё на тысячу лет.

Прошли ещё полмили, прежде чем я заметил у дороги небольшой дом: приземистый, с низкой крышей. Увидел под навесом у входа стол со скамьями. Заметил несколько мулов у коновязи, навьюченных. Из распахнутой двери запахло жареным луком и кислым вином.

Наша колонна прошла мимо этого дома без остановки.

Рудольф посмотрел на навес. На стол. На мулов. Замедлил шаг. Потёр ноготь.

— Таверна, — сказал он. — Я ночевал в такой. Когда в первый раз был в Италии. Один, без обоза. Четырнадцать лет мне тогда было. Думал — хуже, чем тогда, уже не будет. Одеяло чужое, клопов полная солома, платить нечем. Хозяин тогда взял плату старой бронзовой пряжкой вместо денег.

Рудольф помолчал.

— Потом я понял: нет, это ещё не худшее. Хуже — когда тебя нет в реестре торговцев у Капенских ворот. Когда тебя нет в списке ни у одного купца. Тогда ты — никто. И любая дорога ведёт в никуда. Потому что некому доверить груз, некому дать задаток. Когда у тебя есть имя — есть и дело.

Рудольф вздохнул.

Таверна осталась позади. Запах лука истаял.

Солнце зашло, когда мы ещё шли. Небо потемнело быстро — без долгих сумерек. Охранник свистнул, поднял руку.

— State.

Колонна остановилась у обочины. До Капуи оставалось меньше двух миль. Были видны огни у ворот: несколько огоньков-факелов, слабые, далёкие. Охранники разожгли небольшой костёр у края дороги. Принесли воду и хлеб — одну лепёшку на двоих. Пленники расселись по обочине.

Верёвка осталась на месте.

Я сел, прислонился спиной к придорожному камню. Рудольф устроился рядом. Мы оба взяли хлеб. Рудольф жевал не спеша, смотрел на огонь. Я свою долю съел быстро. Запил водой.

Костёр был маленький. Я привык, что темнота за городом — темнота неполная: фонари на трассе, зарево от ближайшего посёлка, рыжее марево над городом в ночном небе. Здесь ничего такого не было. Ни одного огня сзади. Ни одного огня ни справа, ни слева. Только огни Капуи далеко впереди.