Я встретился взглядом с глазами Рудольфа.

Спросил:

— Что случилось?

Рудольф потёр ноготь. Улыбнулся.

— Реестр, — сказал он. — Я же говорил: семь лет назад я шёл здесь с обозом. Заплатил пошлину у этих ворот. За каждый тюк. Городской писец записал: имя продавца, откуда и какой товар, сколько заплачено за проход. Тот свиток сохранился. Такие свитки обычно не выбрасывают: они доказательство уплаченных денег.

Рудольф повёл плечом — степенно, как свободный человек.

— Ты знал, что тут есть такая запись? — спросил я.

— Знал, что она должна тут быть, — ответил Рудольф.

Он посмотрел вперёд, на улицу, и добавил:

— Надеялся, что её не потеряли.

Я переступил через камень у края мостовой.

— Кто был тот человек с сумкой?

— Помощник Марцелла, — ответил Рудольф. — Сам Марцелл сюда не придёт. Нет необходимости.

— Он мог не согласиться с той записью?

Рудольф усмехнулся.

— Он торговец. Умный торговец. Если продаст свободного человека, то любой претор вправе будет открыть дело. Штраф, возврат цены, ущерб репутации. Потеряет больше, чем заработал бы на моей продаже.

Я кивнул.

Догадался:

— Ты ещё в Путеоле понял, что так случится?

— Когда услышал про аукцион, — сказал Рудольф. — Флавий вёз нас к покупателю напрямую. Мимо ворот. Марцелл повёз на аукцион — через город. А это значит: ворота, значит писец, значит запись в реестре.

Рудольф чуть заметно улыбнулся.

— Что теперь? — спросил я. — Куда направишься?

Рудольф сощурился.

— Аукцион состоится у южных ворот, — сказал он. — Там будет Требоний. Флавий с ним работал — этого хватит, чтобы начать разговор. Мне нужна работа. Предложу первый месяц работы за стол и крышу. Покажу себя.

— А если не возьмёт?

— Возьмёт, — заверил Рудольф. — Германец со знанием латыни и с пониманием северных торговых маршрутов может быть полезен. Даже очень полезен. Такого не наймёшь за деньги на обычном рынке. Я и сам бы к Требонию не пошёл, если бы только…

Рудольф замолчал, провёл ладонью по своему поясу, где не было даже пустого кошеля. Развёл руками.

Капуя пахла навозом, дымом и хлебом. Три запаха разом. К ним примешивался аромат оливкового масла: он появлялся из приоткрытых дверей лавок и из жаровен таверн.

Улица была узкая. Я мог бы разом дотянуться до стен, что находились по обеим её сторонам. Стены каменные, в нижней части — с облупившейся штукатуркой. На них я заметил надписи, сделанные красной краской на белом фоне: строки с крупными буквами, с мелкими буквами и целые столбцы текста.

Рудольф перехватил мой взгляд.

— Вот там — объявление о продаже мулов, — сказал он тихо, по-немецки. — Та мелкая надпись — имя кандидата. Скоро выборы. Красная диагональная надпись — это ответ от его противника.

— Что противник пишет? — поинтересовался я.

Рудольф хмыкнул и ответил:

— Я не разглядел.

Охранник свернул в переулок. Колонна потянулась за ним следом. Переулок оказался уже предыдущей улочки, тесным. Он вывел нас на улицу пошире. Слева раздавался звук: ритмичный удар молота, методичный, неторопливый. Я не сразу увидел кузницу — поначалу только услышал. Потом разглядел: у открытого очага работал мастер. Рядом с ним стоял подросток лет пятнадцати, держал клещами раскалённую заготовку. Стоял прямо, уверенно — опытный ученик.

Справа я увидел термополий. Я сам удивился тому, что вспомнил это слово — встречал его в книгах. Но одно дело знать, другое — увидеть. Каменный прилавок, встроенный в стену фасада. В прилавке находились круглые углубления, в них — глиняные горшки. Под горшками — жар. Из горшков шёл пар. У прилавка находились четверо: ели, переговаривались. Один держал миску двумя руками. Другой макал хлеб прямо в горшок.

Термополий работал по принципу: горячее, быстро, у прилавка. Как любая забегаловка у метро в будущем. Две тысячи лет — и ничего нового.

Мы повернули за угол. Улица сузилась. Запахло кровью и мокрой шерстью — Рудольф сообщил, что за стеной находится бойня. Я не увидел её, но почувствовал источаемые ею запахи.

На следующем перекрёстке я заметил ларарий. Такой же, какой я видел у дороги: бронзовая фигурка в нише, рука поднята ладонью вперёд. Перед этой фигуркой тоже лежала монета и засохший венок. Рядом с нишей стоял старик: невысокий, в сером плаще, с корзиной у ног. Смотрел на фигурку, шевелил губами. Старик достал из корзины маленькую лепёшку — разломил её пополам и положил у основания ниши. Постоял секунду. Пошёл своей дорогой.

Охранник на лараний даже не взглянул. Я тоже прошёл мимо. Подумал: город живёт своими богами, своими долгами, своими выборами. Каждый занят своим делом. До нас никому дела нет.

Я чуть сбился с шага. Потому что за перекрёстком открылся вид на площадь. Небольшую: шагов тридцать в поперечнике. С трёх сторон площади находились лавки, портики, навесы. С четвёртой — храм на невысоком подиуме, шесть колонн и фронтон с облупившейся краской. Перед храмом я заметил алтарь. На алтаре разглядел следы жертвоприношения: тёмное кровавое пятно и три сухих лавровых листа.

Я посмотрел на храм. Отметил, что фронтон давным-давно покрасили в яркие цвета: следы красного и жёлтого цветов ещё держались в углублениях резьбы. Сейчас краска почти облезла и выцвела.

Охранник остановился у края площади, пересчитал пленников в нашей колонне. Сказал несколько слов (на латыни — я снова ничего не понял, а Рудольф не пояснил). Мы двинулись дальше — мимо храма, мимо алтаря. На алтаре я увидел горсть зёрен и чашу из обожжённой глины с остатками… вероятно, вина. Подумал о том, что боги в Капуе были будто бы обыденностью. Как пошлина у ворот. Как кузнец у очага.

Аукцион находился у южных ворот — Рудольф рассказал об этом ещё в трюме. Пока мы шли к нему через весь город, я считал переулки: восемь. Повороты: пять. По ходу движения у меня в голове сложилась схема — примерная, без масштаба, но с направлениями. Западные ворота — это точка А. Южные ворота — точка Б. Между ними примерно километр.

Перед следующим поворотом я услышал шум. Голоса — много голосов, слитых в общий гул. Один голос звучал поверх остальных: высокий, ровный. Аукцион?

Охранник ускорился. Колонна потянулась за ним следом. Мы вновь повернули за угол — эта площадь была больше предыдущей. Многолюдная. Покупатели, зеваки, торговцы, мальчишки, рабы. У южной стены возвышался деревянный помост в человеческий рост. Катаста. Рудольф озвучил этот термин ещё в трюме. На помосте замер раб с табличкой на шее, ждал. Рядом с помостом стоял человек и говорил в толпу ровным деловитым голосом: праэко (глашатай).

Рядом с помостом отдельной группой замерли люди. Покупатели. Охранник подвёл нас к загону за помостом. Огороженное жердями и верёвками пространство. Там уже стояли несколько человек — пленники из другой партии. Нас загнали внутрь.

Запахло мелом. Охранник прошёл вдоль загона с деревянным ведёрком и кистью в руках. Мазнул по ступням каждому из нас. Известь. Побелили — значит свежий товар (как объяснял Рудольф): ещё не перепродавался, продавец несёт за него полную ответственность.

Я взглянул на то, как охранник покрасил мне ноги. Подумал о том, что любая система маркировки — это способ убрать лишние вопросы при сделке. Логичный ход.

Потом нам раздали таблички. Деревянные, которые вешались на шею. Я попытался прочесть надписи на своей. Буквы разобрал: GERMANVSANNORVM FEREXVIIISANVS. Предположил: германец, молодой, здоров? Теперь это про меня: про меня нового — про Арна.

Я покачал головой. Заметил, что Рудольф стоял у ограды снаружи. Без верёвки, без таблички на шее. Он посматривал на толпу у помоста — методично, переводя взгляд с одного лица на другое. Чуть изменился в лице.

Я проследил за его взглядом. Рудольф заметил человека в хорошем плаще, широкоплечего, который стоял отдельно от других покупателей. Знакомый? Рудольф рассматривал человека в плаще секунд пять. Потом он двинулся вдоль ограды к проходу на площадь.