— Я хочу тебя, — шепчет он в мои губы. — Сейчас. Здесь.

— Дети спят, — напоминаю я. — Стены тонкие.

— Тогда будем тихо, — он поднимает меня на руки. — Очень тихо.

Он несёт меня в спальню. Я не сопротивляюсь. Не хочу сопротивляться. Пять лет я ждала этого. Пять лет я представляла, как он войдёт в мою жизнь, в моё тело, в мою душу.

Он укладывает меня на кровать, нависает сверху. В полумраке я вижу его лицо — сосредоточенное, серьёзное, красивое. Его руки дрожат. Мои — тоже.

— Ты боишься? — спрашиваю я.

— Безумно, — признаётся он. — Я боюсь, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет.

— Это не сон, — я касаюсь его щеки. — Я здесь. Я настоящая.

— Докажи, — шепчет он.

Я целую его. Сама. Сначала нежно, потом всё настойчивее. Мои руки расстёгивают пуговицы его рубашки — пальцы не слушаются, дрожат. Он помогает. Снимает рубашку, бросает на пол. Я вижу его тело — похудевшее, но всё такое же сильное. Шрамы на руках — следы операций. И новые морщины на лице.

— Ты изменился, — говорю я.

— Ты тоже, — он проводит рукой по моим волосам. — Стала красивее.

— Я похудела.

— Ты стала взрослее, — он целует мой лоб, веки, нос, губы. — Ты стала мамой. Это красит женщину.

Я снимаю с себя халат. Остаюсь в тонкой ночной рубашке — белой, простой, почти прозрачной. Он смотрит на меня, и в его глазах — голод. Пять лет голода.

— Ты прекрасна, — говорит он. — Как в первый раз.

— Я старше, — улыбаюсь я.

— Ты лучше, — он наклоняется и целует мою шею, ключицы, плечи. Я чувствую его дыхание на своей коже — горячее, прерывистое. Мои пальцы зарываются в его волосы.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не переставала.

— Я знаю, — он поднимает голову, смотрит в глаза. — Я тоже. Никогда.

Он раздевает меня медленно. Словно боится спугнуть. Словно я — не женщина, а драгоценность, которую можно разбить. Сначала снимает рубашку — она летит на пол. Потом трусы — я помогаю. Потом он замирает, смотрит на моё тело.

— Ты помнишь, — говорю я. — Шрамы.

— Я помню каждый, — он проводит пальцем по шраму от аппендицита — старому, белому. — Но их стало больше.

— Роды, — я опускаю глаза. — Двойня.

— Это красиво, — он целует шрам на животе. — Это напоминает мне о том, что ты родила моих детей.

Я плачу. Не от боли, от нежности. От того, что он принимает меня всю — с растяжками, шрамами, изменившимся телом. Он не сравнивает с той девушкой, которой я была. Он любит ту, которая стала.

— Я люблю тебя, — повторяю я.

— Я тебя люблю, — отвечает он.

Он входит в меня медленно, плавно, давая привыкнуть. Я выдыхаю — не от боли, от полноты. От того, как долго я ждала этого. От того, как пусто было без него.

— Ты моя, — шепчет он. — Только моя.

— Твоя, — отвечаю я. — Всегда.

Он двигается — тихо, чтобы не разбудить детей. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Он убирает мою руку, целует, шепчет:

— Не молчи. Я хочу слышать тебя.

— Дети...

— Они спят, — он ускоряется. — Я хочу слышать, как ты чувствуешь меня.

Я не сдерживаюсь. Стон вырывается из груди — тихий, но настоящий. Он целует меня, заглушая звуки. Мы двигаемся в унисон, как будто не было этих пяти лет. Как будто мы никогда не расставались.

— Я люблю тебя, — шепчу я в его губы.

— Я тебя люблю, — отвечает он.

Я кончаю первой — тихо, содрогаясь всем телом. Он чувствует это, замирает на секунду, а потом двигается быстрее, догоняя меня. Его дыхание сбивается, он стонет, прижимаясь ко мне так сильно, будто хочет стать одним целым.

Мы лежим в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Я слушаю, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Как ты? — спрашивает он.

— Хорошо, — шепчу я. — Как никогда.

— Я тоже, — он целует меня в макушку. — Я тоже никогда.

Мы лежим, обнявшись, пока дыхание не выравнивается. Я глажу его по груди, он — по моим волосам.

— Роман, — говорю я. — Что теперь будет?

— Теперь мы будем вместе, — он говорит это так уверенно, будто решает вопрос о погоде. — Я перееду в Петербург.

— А твоя работа? Клиника?

— Я найду работу в Петербурге, — он пожимает плечами. — Или буду ездить в Москву. Не важно. Важно, чтобы вы были рядом.

— А твоя мать? — я поднимаю голову, смотрю на него. — Она не оставит нас в покое.

— Я поговорю с ней, — его голос становится жёстче. — Она не будет вмешиваться в нашу жизнь.

— Ты не сможешь её контролировать, — качаю головой. — Она найдёт способ.

— Тогда я порву с ней, — говорит он. — Если встанет выбор между вами и ею — я выберу вас.

— Ты не можешь, — я сажусь на кровати. — Она твоя мать.

— Которая пыталась убить моих детей, — он тоже садится, смотрит на меня. — Которая украла у меня пять лет жизни. Которая сделала тебя несчастной. У неё нет права называться матерью.

Я молчу. Потому что он прав. Но внутри — страх. Елена Бельская не проигрывает. Она будет биться до конца.

— Я боюсь её, — признаюсь я. — Всегда боялась.

— Не бойся, — он обнимает меня. — Теперь я рядом. Я защищу вас.

— Ты не сможешь быть рядом 24/7.

— Смогу, — он целует меня в висок. — Я буду рядом всегда. Обещаю.

Мы лежим, обнявшись. Я чувствую его тепло, его дыхание, его сердце. И верю. Потому что хочу верить. Потому что без веры — пустота.

— Даша, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала.

— Что?

— Я никогда не переставал тебя искать, — его голос дрожит. — Каждый день. Каждую ночь. Я нанимал детективов, проверял базы, обзванивал больницы. Я думал, что ты уехала за границу. Думал, что ты вышла замуж. Думал, что ты счастлива без меня.

— Я не была счастлива, — я сжимаю его руку. — Я была одна. Я растила детей. Я строила центр. Но я не была счастлива.

— А теперь? — он смотрит на меня.

— Теперь — да, — я улыбаюсь. — Теперь я счастлива.

Он целует меня. Долго, нежно, как в первый раз.

— Я больше никогда тебя не оставлю, — говорит он.

— И я тебя, — отвечаю я.

Мы засыпаем под утро. Я просыпаюсь от того, что в комнату заходит Вера.

— Мама, — говорит она, тряся меня за плечо. — Мама, вставай.

Я открываю глаза. Рядом — Роман. Он спит, обнимая меня за талию. Вера смотрит на него, потом на меня.

— Папа спит с нами? — спрашивает она.

— Папа пришёл в гости, — говорю я. — Он остался на ночь.

— Он останется навсегда? — Вера смотрит на меня требовательно.

— Я надеюсь, — улыбаюсь я.

— Я пойду скажу Коле, — она выбегает из комнаты.

Через минуту в дверях появляются оба. Коля сонный, трёт глаза. Вера — боевая, с хвостиками.

— Папа, вставай! — командует она. — Мы хотим завтракать.

Роман открывает глаза. Смотрит на детей, потом на меня. Улыбается.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе утро, — отвечаю я.

Он садится, проводит рукой по волосам. Вера забирается на кровать, Коля стоит в дверях, стесняется.

— Иди сюда, — Роман протягивает ему руку. — Я не кусаюсь.

Коля подходит, забирается на кровать. Садится рядом с отцом, смотрит на него.

— Ты останешься с нами? — спрашивает он.

— Навсегда, — отвечает Роман. — Если вы меня примете.

— Мы примем, — говорит Вера. — Коля, ты как?

— Примем, — кивает Коля.

Роман обнимает их обоих. Вера сначала сопротивляется — «я уже большая», потом сдаётся. Коля прижимается к отцу, кладёт голову на плечо.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце наполняется чем-то огромным, светлым, теплым.

— Я люблю вас, — говорю я.

— Мы тебя тоже, — отвечает Вера.

Коля молчит, но я вижу, как он улыбается.

Мы идём завтракать. Вся семья. Вместе. Наконец-то вместе.

Глава 20. Даша

Глава 20. Даша

Петербург, квартира Даши, утро

Я просыпаюсь от запаха кофе.

Не сразу понимаю, где я. Потом слышу голоса — Романа и детей. Он что-то рассказывает, Вера перебивает, Коля тихо смеётся. Я улыбаюсь, не открывая глаз. Не хочу, чтобы это заканчивалось.