— Ты — чудо, — говорит она. — Без тебя я бы не справилась.

— Справилась бы, — отвечаю я. — Но со мной быстрее.

Мы смеёмся. Это становится нашим ритуалом — вечером смотреть фотографии, обсуждать детали, мечтать о том, как центр откроется.

— А как ты его назовёшь? — спрашиваю я однажды.

— «Детский доктор», — отвечает она. — Просто. Понятно. По делу.

— Мне нравится, — говорю я.

Однажды Даша просит меня купить детские вещи.

— Я не могу сама, — говорит она. — Врач запретил ходить по магазинам. А мне нужно... нужно, чтобы они были. Чтобы я видела. Чтобы верила.

Я еду в детский магазин. Стою среди ползунков и распашонок и чувствую себя чужой. Я никогда не думала о детях. Моя жизнь — это работа, проекты, клиенты. А теперь я выбираю шапочки для будущих крестников.

— Я купила, — говорю я, возвращаясь. — Голубые и розовые. На любой случай.

— Спасибо, — она смотрит на вещи и плачет.

— Ты сегодня много плачешь, — замечаю я.

— Гормоны, — улыбается она. — И счастье.

Я обнимаю её. Она пахнет молоком и надеждой.

— Я буду крёстной, — говорю я. — Обоим.

— А если их двое? — она поднимает глаза.

— Тем более, — я улыбаюсь. — Я справлюсь.

Центр почти готов.

Я привожу Дашу на стройку — впервые за несколько недель. Она идёт медленно, держится за стены, смотрит по сторонам. Её глаза расширяются.

— Насть... — шепчет она.

— Что? — я волнуюсь. — Не нравится?

— Нравится, — она поворачивается ко мне. — Очень. Это... это лучше, чем я мечтала.

Я выдыхаю. Внутри всё разжимается.

— Ты плачешь? — она смотрит на меня.

— Нет, — вытираю глаза. — Просто пыльно.

— Здесь не пыльно, — она обнимает меня. — Ты плачешь от счастья.

— Наверное, — всхлипываю я.

Мы стоим в центре приёмной, обнявшись. Светлые стены, новые окна, мягкие коврики. Здесь будут дети. Здесь будут улыбки. Здесь будет новая жизнь.

— Ты это заслужила, — говорю я. — Ты и твои дети.

— Мы заслужили, — поправляет она. — Потому что мы — вместе.

Я киваю. И верю.

Глава 13. Даша

Глава 13. Даша

Петербург, квартира Насти, тридцать шестая неделя беременности

Я большая.

Огромная. Неуклюжая. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Живот тянет вниз, спина болит, ноги отекают. Двойня — это не шутка. Двойня — это подвиг.

— Ты красивая, — говорит Настя, заходя в комнату.

— Я похожа на бегемота, — отвечаю я.

— Бегемоты тоже красивые, — она улыбается. — Идём завтракать.

Я с трудом поднимаюсь с кровати. Живот мешает, тянет. Я держусь за стену, иду на кухню. Настя уже приготовила овсянку, нарезала фрукты, заварила травяной чай.

— Ты меня балуешь, — говорю я.

— Ты носишь моих будущих крестников, — парирует она. — Ты заслужила.

Я сажусь за стол. Ем без аппетита — места почти нет, желудок сдавлен. Но надо. Ради них.

— Как центр? — спрашиваю я.

— Всё готово, — Настя достаёт телефон, показывает фотографии. — Смотри.

Я смотрю на светлые стены, на игрушки в игровой, на новую мебель в кабинетах. Мой центр. Почти мой. Осталось получить лицензию и открыться.

— Ты — чудо, — говорю я. — Без тебя я бы не справилась.

— Справилась бы, — она пожимает плечами. — Но со мной веселее.

Я улыбаюсь. Она права.

Тридцать седьмая неделя.

Я лежу на диване, смотрю в потолок. Дети шевелятся — толкаются, пинаются, будто им тесно. Я глажу живот, разговариваю с ними.

— Скоро уже, мои хорошие, — шепчу я. — Потерпите немножко.

Роман не звонит. Я перестала ждать. Перестала надеяться. Его мать сделала своё дело. Он думает, что я сделала аборт. Думает, что я предала его. Думает, что меня больше нет.

Я не виню его. Я сама так решила.

— Ты опять грустишь, — Настя садится рядом. — Опять о нём?

— Нет, — вру я.

— Ты плохо врёшь, — она берёт меня за руку. — Даша, может быть, пора ему сказать? Позвонить? Написать?

— Нельзя, — качаю головой. — Его мать...

— Плевать на его мать, — Настя злится. — Ты носишь его детей. Он имеет право знать.

— А если он не захочет их? — я смотрю на неё. — Если он скажет, что я ошиблась? Что я хотела его заманить? Что я — как все?

— Он не скажет, — уверенно отвечает Настя. — Ты сама говорила, что он не такой.

— Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь, что если он узнает, я потеряю их. Или его. Или себя.

Настя молчит. Потом обнимает меня.

— Тогда молчи, — говорит она. — Но знай: я считаю, что ты ошибаешься.

Я киваю. И молчу.

Тридцать восьмая неделя.

Ночью я просыпаюсь от того, что простыня мокрая. Воды отошли. Я смотрю на часы — три утра. Рядом спит Настя — она перебралась на диван в моей комнате, чтобы быть ближе.

— Насть, — трясу её за плечо. — Насть, вставай.

— Что? — она садится, сонная, растрёпанная. — Что случилось?

— Воды отошли, — говорю я. — Пора.

Она смотрит на меня. Потом на мои мокрые штаны. Потом на часы.

— Я вызываю такси, — она хватает телефон. — Ты как?

— Нормально, — вру я. Схватки уже начались, но я терплю.

— Ты врёшь, — она видит моё лицо. — Дыши, Даша. Как учили. Дыши.

Я дышу. Жду такси. Держусь за живот и молюсь, чтобы всё прошло хорошо.

Роддом — на другом конце города.

Такси едет долго, я сижу на заднем сиденье, сжимаю руку Насти. Схватки становятся сильнее, чаще. Я стискиваю зубы, чтобы не кричать.

— Всё будет хорошо, — шепчет Настя. — Ты сильная. Ты справишься.

Я киваю. Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя маленькой девочкой, которая боится темноты.

В приёмном покое меня забирают сразу. Настя остаётся в коридоре — нельзя. Она целует меня в лоб.

— Я здесь, — говорит она. — Я буду ждать.

Я киваю и ухожу за медсестрой.

Роды тяжелые.

Двойня — это всегда риск. Схватки идут одна за другой, почти без перерыва. Я кричу, дышу, тужусь, теряю сознание, прихожу в себя. Врачи что-то говорят, но я не понимаю.

— Даша, — слышу голос акушерки. — Даша, слышите меня?

— Да, — шепчу я.

— Первая уже идёт. Ещё немного. Тужьтесь.

Я тужусь из последних сил. Крик. Мой или ребёнка — не понимаю.

— Девочка, — говорит врач. — Здоровая. Крик хороший.

Я не вижу её — забирают сразу, проверяют, обтирают. Я слышу только плач. Громкий, требовательный. Моя дочь.

— Вторая, — говорит врач. — Даша, не расслабляйтесь. Вторая идёт.

Я тужусь снова. Силы на исходе, но я не могу остановиться. Ради него. Ради них.

— Мальчик, — говорит врач. — Оба здоровы. Поздравляю.

Я плачу. Я смеюсь. Я чувствую, как на грудь кладут двух маленьких тёплых комочков. Они пахнут молоком и жизнью.

— Здравствуйте, мои хорошие, — шепчу я. — Я ваша мама.

Они не отвечают. Они просто лежат и дышат. Мои дети. Моя двойня. Мой мальчик и моя девочка.

В палату приходит Настя.

Она смотрит на детей, на меня, снова на детей. Её глаза блестят.

— Они красивые, — говорит она. — Очень.

— Они похожи на него, — отвечаю я.

Настя подходит, смотрит на малышей. Девочка — тёмные волосики, серые глаза. Мальчик — светлые, почти белые, но глаза — такие же. Романа.

— Ты как? — спрашивает Настя.

— Жива, — улыбаюсь я. — Устала. Но счастлива.

— Имена придумала?

— Вера, — говорю я. — Вера и Николай. В честь бабушки и деда.

— Красивые имена, — она гладит дочку по головке. — Вера и Коля. Здравствуйте, крестники.

Я смотрю на неё и чувствую бесконечную благодарность.

— Спасибо, Насть, — говорю я. — За всё.

— Не за что, — она пожимает плечами. — Я же крёстная.

Первые дни — бесконечные.

Дети едят, спят, кричат, снова едят. Я почти не сплю — кормлю то одного, то другого. Сцеживаюсь, когда не хватает молока. Плачу от усталости и счастья.

Настя приезжает каждый день. Приносит еду, помогает мыть, укачивать, менять подгузники. Она научилась делать это быстрее меня.