Мы познакомились с Дашей на первом курсе медицинского. Она была тихой, застенчивой, с огромными серыми глазами и пепельными волосами, собранными в тугой пучок. Я — наоборот: громкая, яркая, с чёрными стрелками на глазах и красной помадой. Мы не должны были подружиться. Но подружились.

— Почему ты со мной? — спросила она однажды, когда мы сидели в столовой.

— Потому что ты — настоящая, — ответила я. — А вокруг одни подделки.

Она тогда не поняла. Я не стала объяснять.

Потом я ушла из медицины. Поняла, что это не моё. Что я не могу смотреть на больных детей, не могу держать скальпель, не могу говорить родителям, что их ребёнок не выживет. Даша осталась. Она всегда остаётся.

Когда она позвонила и сказала, что беременна двойней и уезжает в Петербург, я не удивилась. Я знала, что этот день настанет. Знала, что её прошлое догонит её. Знала, что она будет бежать.

— Помещение я нашла, — сказала я. — Жду тебя.

Я не спрашивала про отца. Не спрашивала про деньги. Не спрашивала, почему она не осталась. Я знала ответы на все вопросы. И знала, что она не хочет их слышать.

Я встречаю её на вокзале.

Она выходит из поезда — бледная, худая, с двумя сумками. Светлые волосы растрёпаны, под глазами круги. Но она улыбается. Это главное.

— Насть, — она обнимает меня, и я чувствую, как дрожат её плечи.

— Дура, — говорю я. — Что ж ты так с собой?

— А как надо было? — она смеётся сквозь слёзы.

— Нормально. По-человечески. С мужчиной, который сделал тебе детей.

Она молчит. Это больная тема. Я не настаиваю.

Мы едем в кофейню. Я смотрю на неё и вижу: она изменилась. Стала старше, что ли. Жёстче. И одновременно — уязвимее.

— Рассказывай, — говорю я, когда мы садимся за столик.

— Ты не поверишь, — она пьёт травяной чай, сжимает кружку обеими руками. — Его мать предложила мне деньги на аборт.

— И ты взяла?

— Я взяла, — кивает. — Но аборт не сделала.

— Тогда зачем ты взяла деньги?

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, что я не видела раньше. Решимость.

— На центр, — говорит она. — На моих детей. Чтобы они не нуждались. Чтобы я могла их растить. Без него.

Я молчу. Потому что знаю: спорить бесполезно. Даша — как скала. Если решила — не переубедить.

— Показывай помещение, — говорю я.

Бывший детский сад на Василеостровской — ужасен.

Запах сырости, выбитые стёкла, облупившаяся краска. На полу — горы мусора. Я смотрю на это и думаю: «Мы с ума сошли».

— Здесь будет центр, — Даша ходит по коридорам, гладит стены. — Здесь — приёмная. Здесь — игровая. Здесь — кабинеты.

— Ты видишь то, чего нет, — говорю я.

— Я вижу то, что будет, — отвечает она.

Я вздыхаю. Достаю блокнот, начинаю рисовать эскизы. Стены — светлые, полы — тёплые, окна — большие. Я вижу это. Теперь тоже вижу.

— Поехали, — говорю я. — Работаем.

Первые недели — ад.

Я езжу на стройку каждый день. Даша тоже — хотя врач сказал ей отдыхать. Она не слушает. Она стоит в стороне, держится за живот и смотрит. Контролирует каждую доску, каждый гвоздь.

— Ты с ума сошла, — говорю я. — Тебе нельзя здесь находиться.

— Мне нельзя сидеть дома, — отвечает она. — Я сойду с ума.

Я нахожу бригаду строителей — знакомых знакомых. Мужчины сначала смотрят на нас скептически: две девушки, решившие открыть медицинский центр. Потом видят деньги и замолкают.

— Сделаем в срок, — говорит прораб. — Но условия тяжёлые.

— Заплатим больше, — отвечаю я. — За скорость.

Даша благодарно смотрит на меня. Я отворачиваюсь. Не люблю, когда на меня так смотрят.

Однажды вечером я застаю её плачущей.

Она сидит на подоконнике в пустой приёмной, сжимает в руках телефон. Я не спрашиваю, кому она звонила. Я знаю.

— Он не берёт трубку, — говорит она. — Уже неделю.

— Может, он занят? — я сажусь рядом.

— Или его мать сказала ему, что я сделала аборт, — она поднимает на меня глаза. — И он поверил.

— Дурак, — говорю я.

— Не надо, — она качает головой. — Он не дурак. Он просто... не знает.

— Ты могла бы ему рассказать.

— Не могу, — она вытирает слёзы. — Если я расскажу, его мать уничтожит меня. Уничтожит центр. Уничтожит детей. У неё есть ресурсы. У меня — нет.

— У тебя есть я, — говорю я.

Она смотрит на меня. Улыбается сквозь слёзы.

— Этого мало, — говорит она. — Но спасибо.

Мы сидим на подоконнике, смотрим на закат. Петербург розовый, спокойный, красивый.

— Я люблю тебя, Насть, — говорит она.

— И я тебя, — отвечаю я. — Поэтому я здесь.

Ремонт идёт полным ходом.

Я приезжаю на стройку каждый день после работы — я дизайнер интерьеров, работаю на себя, могу себе позволить свободный график. Даша тоже здесь — несмотря на запреты врача.

— Тебе нельзя, — говорю я в сотый раз.

— Я только посмотрю, — отвечает она.

Она врёт. Она не только смотрит. Она проверяет качество материалов, обсуждает с прорабом проводку, спорит о вентиляции. Я смотрю на неё и понимаю: она сильная. Сильнее, чем я думала.

Мы выбираем краску вместе. Пастельные тона — персиковый, голубой, салатовый. Без кислоты, без вызова. Детям будет уютно.

— Ты уверена, что справишься? — спрашиваю я.

— Нет, — честно отвечает она. — Но у меня нет выбора.

Я обнимаю её. Она пахнет краской и усталостью.

— Ты справишься, — говорю я. — Я рядом.

На восьмой неделе беременности у Даши случается приступ.

Я сплю, когда звонит телефон. Её голос — слабый, испуганный.

— Насть, больно. Внизу живота. Страшно.

— Я еду, — говорю я.

Я гоню по ночному городу, нарушая все правила. Сердце колотится где-то в горле. Я молюсь — хотя не верю в бога, — чтобы с ней и детьми было всё в порядке.

Она сидит на кровати, бледная, сжавшись в комок. Я беру её за руку.

— Скорая? — спрашиваю.

— Вроде отпустило, — шепчет она.

— Одевайся. Едем в больницу.

Она не спорит.

В приёмном покое женской консультации — тихо, пусто, пахнет лекарствами. Дашу осматривают, делают УЗИ. Я сижу в коридоре, сжимаю в руках её сумку, и думаю о том, что не прощу себе, если с ней что-то случится.

Врач выходит через час.

— Тонус матки, — говорит она. — Нужен полный покой. Никакой работы, никаких нагрузок. Иначе потеряет детей.

— Я присмотрю за ней, — обещаю я. — Сделаю всё, что нужно.

Врач кивает. Я захожу к Даше. Она лежит на кушетке, бледная, с закрытыми глазами.

— Ты меня напугала, — говорю я, садясь рядом.

— Я себя напугала, — она открывает глаза. — Я испугалась, что потеряю их.

— Не потеряешь, — я беру её за руку. — Я не позволю.

Она сжимает мои пальцы. Её рука холодная, дрожит.

— Спасибо, что приехала, — шепчет она.

— Всегда, — отвечаю я. — Всегда.

После больницы я перевожу Дашу к себе.

Моя квартира — большая, на две комнаты. Я освобождаю одну, ставлю кровать, вешаю шторы. Даша смотрит на меня и плачет.

— Ты не обязана, — говорит она.

— Я знаю, — отвечаю я. — Но я хочу.

Она переезжает на следующий день. Её вещи — две сумки, которые были с ней в поезде. И папка с бизнес-планом.

— Это моя мечта, — говорит она, показывая на папку. — Не потеряй её, если со мной что-то случится.

— Ничего не случится, — говорю я. — А мечту мы вместе построим.

Я готовлю для неё лёгкий ужин, заставляю пить витамины, слежу, чтобы она не вставала лишний раз. Даша ворчит, но слушается.

— Ты как моя мать, — смеётся она.

— Матери бывают разные, — отвечаю я. — Я — хорошая.

Она обнимает меня. Я чувствую её живот — уже округлившийся, твёрдый. Там две жизни. Я буду защищать их. Как защищала бы своих.

Дни идут.

Даша поправляется — больше не жалуется на боли, тонус уходит. Я всё равно не пускаю её на стройку. Езжу сама, контролирую рабочих, привожу фотографии.

— Здесь уже покрасили, — отчитываюсь я, показывая снимки. — Здесь положили линолеум. Здесь поставили двери.