Я молчу. Потому что знаю: она права. У меня ничего нет. Ни квартиры, ни сбережений, ни перспектив. Только мечта и папка с бизнес-планом.

— Я предлагаю вам выход, — она достаёт чековую книжку. — Вы сделаете аборт в нашей клинике. Лучшие врачи, полная анонимность. Я оплачу всё. И дам вам сумму, которой хватит, чтобы начать новую жизнь. В любом городе.

Она пишет чек. Протягивает мне. Я смотрю на цифры. Это состояние. Несколько миллионов. На эти деньги я могу купить квартиру. Открыть центр. Всё, о чём мечтала.

— Я не сделаю аборт, — говорю я. — Это мои дети. И его.

— Тогда вы обрекаете их на жизнь без отца, — она убирает чек. — Потому что Роман никогда их не увидит. Я прослежу за этим.

— Вы не сможете...

— Смогу, — она улыбается. — У меня есть ресурсы, связи, возможности. У вас — ничего. Подумайте, Дарья. Я даю вам время до завтра.

Она встаёт, поправляет пальто. У двери оборачивается.

— Если вы согласитесь — позвоните. Если нет — что ж, я сделаю всё, чтобы вы исчезли из жизни моего сына. Добровольно или принудительно.

Она уходит. Я остаюсь одна.

Всю ночь я не сплю.

Сижу на кухне, смотрю на телефон. Чековая книжка Елены — я запомнила цифры. Несколько миллионов. Деньги, о которых я не могла мечтать.

На эти деньги я открою центр. Детский медицинский центр, о котором мечтала столько лет. Спасу сотни детей. Тысячи.

Но ценой — своих детей.

Я глажу живот. Плоский, незаметный. Но внутри — две жизни. Два сердечка бьются. Я видела их на УЗИ.

— Я не могу вас убить, — шепчу я. — Простите. Не могу.

Но что я могу?

Елена права: у меня ничего нет. Роман в Европе. Он вернётся через два месяца. Но его мать сделает всё, чтобы он меня не нашёл. Я знаю таких людей. Они не останавливаются.

— Что мне делать? — спрашиваю я пустоту.

Ответа нет.

Утром я звоню Елене.

— Я согласна, — говорю я. — На аборт.

— Умное решение, — голос у неё довольный. — Когда приедете?

— Я не поеду в вашу клинику. Я сделаю это сама.

— Как хотите, — она не спорит. — Деньги я переведу сегодня. Вы исчезнете из Москвы. Из жизни моего сына.

— Да, — говорю я. — Исчезну.

— Прощайте, Дарья.

— Прощайте, — отвечаю я.

Я кладу трубку. Смотрю на свои руки. Они дрожат.

Я солгала.

Я не сделаю аборт. Никогда.

Я возьму деньги. Я уеду. Я сохраню детей. Я открою центр. В другом городе. Сама. Без него.

Я буду проклинать себя за то, что не сказала правду. За то, что взяла деньги. За то, что исчезну.

Но я сохраню их. Моих детей. Наших детей.

Я достаю телефон. Звоню Насте.

— Насть, привет, — голос срывается.

— Даша? Что случилось? — она слышит, что я плачу.

— Мне нужна твоя помощь. Я беременна. Двойней. Я уезжаю из Москвы. Навсегда.

— Куда?

— В Петербург. Ты можешь найти мне помещение под центр?

— Какое помещение? Какие деньги? Даша, ты говоришь загадками.

— Деньги есть, — говорю я. — Много. Я всё объясню, когда приеду. Ты поможешь?

— Конечно, — она не колеблется ни секунды. — Конечно, помогу. Ты когда приезжаешь?

— Завтра.

— Я встречу.

Я кладу трубку. Начинаю собирать вещи.

Через день я в Петербурге.

Настя встречает меня на вокзале. Обнимает, смотрит в глаза.

— Ты бледная, — говорит она.

— Я беременная, — улыбаюсь я сквозь слёзы.

— Двойней, — кивает она. — Ты говорила. Поехали, я нашла помещение.

Мы едем на Васильевский остров. Старый детский сад — большие окна, высокие потолки, запущенные, но уютные.

— Здесь будет центр, — говорю я. — Мой центр.

— А отец? — осторожно спрашивает Настя. — Он знает?

— Нет, — качаю головой. — И не узнает.

Я смотрю на пустое здание, на выбитые стёкла, на облупившуюся краску. И вижу — светлые стены, игрушки, детей. Моих детей. И других — тех, кому я помогу.

— Настя, — говорю я. — Ты не представляешь, что я натворила.

— Расскажешь, — она берёт меня за руку. — Потом. Сейчас — будем строить центр.

Я киваю. Плачу. Улыбаюсь.

Новая жизнь начинается.

Глава 11. Даша

Глава 11. Даша

Петербург, Васильевский остров

Петербург встречает меня ветром и серым небом.

Я стою на перроне Московского вокзала, сжимая в руках сумку. В другой сумке — ноутбук, папка с бизнес-планом, фотография родителей. Всё, что у меня есть. Внутри — две маленькие жизни, о которых никто не знает.

Настя опаздывает. Я не волнуюсь — Настя всегда опаздывает. Она появляется через десять минут — высокая, яркая, в чёрной кожаной куртке и массивных ботинках. Брюнетка с карими глазами, которые сейчас смотрят на меня с тревогой.

— Даша, — она обнимает меня так крепко, что я охаю. — Ты какая-то... бледная.

— Я беременная, — напоминаю я. — Двойней.

— Это не объясняет бледность. Ты ела сегодня?

— Не помню.

— Поехали, — она забирает у меня сумку. — Сначала покормим, потом будем разбираться.

Мы идём к машине — старому универсалу, который Настя называет «моя ласточка». Я сажусь на пассажирское сиденье, смотрю в окно. Петербург — другой. Не такой суетливый, как Москва. Более... спокойный. Каменный. Водный.

— Ты расскажешь мне, что случилось? — спрашивает Настя, выруливая с парковки.

— Потом, — отвечаю я. — Сначала поедим.

Она не настаивает. Настя умеет ждать.

Мы сидим в маленькой кофейне на Васильевском. Я пью травяной чай — кофе теперь нельзя. Настя ест круассан и смотрит на меня так, будто я — загадка, которую нужно разгадать.

— Я беременна от Романа Бельского, — начинаю я. — Его мать узнала. Предложила деньги на аборт.

— И ты взяла? — глаза Насти расширяются.

— Я взяла, — киваю. — Но аборт не сделала.

— Тогда зачем ты взяла деньги?

— Чтобы открыть центр, — я смотрю на неё. — Детский медицинский центр. Здесь. В Петербурге.

Настя молчит. Смотрит на меня долго. Потом говорит:

— Ты сумасшедшая.

— Знаю, — улыбаюсь я.

— В хорошем смысле, — она берёт меня за руку. — Я помогу. Чем смогу.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Помещение я уже нашла, — Настя достаёт телефон, показывает фотографии. — Бывший детский сад на Василеостровской. Заброшенный, но крепкий. Окна большие, потолки высокие. Твоё?

Я смотрю на фото. Облупившаяся краска, выбитые стёкла, запущенный двор. Но я вижу другое — светлые стены, игрушки, детей.

— Моё, — говорю я. — Поехали смотреть.

Здание встречает нас запахом сырости и запустения.

Мы идём по коридорам — бывшие группы, раздевалки, кухня. Стены расписаны детскими рисунками, которые выцвели от времени. На полу — куски линолеума, мусор.

— Это будет дорого, — замечает Настя.

— Деньги есть, — отвечаю я. — Много.

— Сколько именно?

Я называю сумму. Настя свистит.

— Это не «много». Это состояние.

— Это цена жизни моих детей, — говорю я. — По крайней мере, по версии Елены Бельской.

— Ты не сделала аборт, — Настя смотрит на меня. — Ты взяла её деньги и не сделала аборт. Она убьёт тебя, если узнает.

— Не узнает, — качаю головой. — Я исчезла. Я для неё мертва.

— А для Романа?

Я молчу. Это больно. Очень больно.

— Он не должен знать, — говорю я наконец. — Не сейчас. Может быть, никогда.

— Ты любишь его, — это не вопрос.

— Очень, — шепчу я. — Поэтому и ушла. Чтобы не разрушать его жизнь.

Настя обнимает меня. Я чувствую тепло её рук и позволяю себе заплакать впервые за всё время.

— Мы всё сделаем, — говорит она. — Центр. Дети. Всё. Ты не одна.

— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому я здесь.

Первые недели в Петербурге — бесконечный марафон.

Настя нашла мне комнату в коммуналке — недалеко от будущего центра. Маленькую, тесную, с общим туалетом и кухней. Но дешёвую. Деньги нужно беречь — они пойдут на центр, не на роскошь.

Каждое утро я прихожу в здание бывшего детского сада. Строители — Настя нашла бригаду по знакомству — уже начали работу. Сначала вывоз мусора, потом демонтаж старой отделки. Я стою в стороне, держусь за живот и смотрю.