— Вам нельзя здесь находиться, — говорит прораб, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами. — Краска, пыль, всё это.

— Я врач, — отвечаю я. — Знаю меры предосторожности.

Он качает головой, но не спорит. Я плачу ему больше, чем обычно, — за скорость и качество. Деньги решают многие проблемы.

Вечером я возвращаюсь в комнату, падаю на кровать и ложусь, обняв подушку. Иногда звоню Роману. Он не берёт трубку. Я не оставляю сообщения. Что я скажу? «Привет, я ушла, потому что твоя мать заплатила мне за аборт, но я не сделала его, я в Петербурге, я люблю тебя»?

Я не могу.

Я просто слушаю гудки и кладу трубку.

На третьей неделе Настя приносит эскизы.

— Смотри, — она раскладывает на полу моей комнаты листы ватмана. — Здесь будет приёмная, здесь игровая зона, здесь кабинеты врачей. Всё светлое, всё безопасное.

Я смотрю на рисунки и чувствую, как внутри поднимается что-то огромное. Надежда. Счастье. Страх.

— Это прекрасно, — говорю я. — Ты гений.

— Я знаю, — улыбается она. — Твой центр будет лучшим в городе.

— Не лучшим, — поправляю я. — Бесплатным. Для всех.

— Для всех, — кивает она. — Я помню.

Мы сидим на полу, пьём чай, смотрим на эскизы. Я рассказываю о своей мечте — чтобы сюда мог прийти любой родитель, независимо от достатка. Чтобы дети получали помощь, даже если у мамы нет денег на лекарства.

— Ты изменишь этот город, — говорит Настя. — Я верю.

— Я хотя бы попробую, — отвечаю я.

На пятый неделе я чувствую шевеление.

Сначала не понимаю — кажется, что бабочки в животе. Но потом осознаю: это они. Мои дети. Они дают знать, что здесь, что растут, что ждут встречи.

Я ложусь на кровать, кладу руки на живот. Закрываю глаза.

— Здравствуйте, мои хорошие, — шепчу я. — Я ваша мама. Мы скоро увидимся.

В ответ — лёгкий толчок. Или мне кажется. Но я верю, что это — ответ.

В тот же день я покупаю две одинаковые погремушки — голубую и розовую. Пока не знаю, кто будет кто. Но хочется и мальчика, и девочку. Я ставлю их на полку рядом с фотографией родителей.

— Бабушка, дедушка, — говорю я. — У вас будут внуки. Двое. Присмотрите за ними, пожалуйста.

Я зажигаю свечу. Смотрю на огонь и плачу.

Седьмая неделя. Строительство идёт полным ходом.

Стены выровнены, полы залиты, окна вставлены. Я хожу по будущему центру и представляю, как здесь будут бегать дети, как будут улыбаться их мамы.

Настя привозит образцы краски — пастельные тона, никаких кислотных цветов. Мы выбираем вместе — персиковый для приёмной, голубой для игровой, салатовый для кабинетов.

— Ты уверена, что справишься? — спрашивает Настя, когда мы сидим на подоконнике.

— С чем? — переспрашиваю я.

— Со всем. С центром. С детьми. С жизнью. Без него.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, которое ношу на цепочке — Роман подарил, не обручальное, просто украшение. Я не снимаю его.

— Нет, — честно отвечаю я. — Не уверена. Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — Настя смотрит на меня. — Ты можешь вернуться. Рассказать ему правду.

— И что изменится? — я качаю головой. — Его мать уничтожит меня. Уничтожит центр. Уничтожит детей. У неё есть ресурсы. У меня — нет.

— У тебя есть я, — говорит Настя.

— Этого мало, — я улыбаюсь. — Но спасибо.

Мы замолкаем. Смотрим в окно на петербургский закат — розовый, спокойный, красивый.

— Я справлюсь, — говорю я. — Должна справиться.

На восьмой неделе я иду к врачу.

Маленькая женская консультация на окраине — не та, где бывают жёны миллиардеров. Обычная, районная. Я сижу в очереди, держу в руках карту, смотрю на женщин с животами.

Скоро у меня будет такой же. Большой. Круглый. Двойной.

— Белова? — медсестра выглядывает из кабинета. — Заходите.

Врач — пожилая женщина с добрыми глазами. Она смотрит мою карту, задаёт вопросы. Я отвечаю честно — кроме одного: кто отец.

— У вас двойня, — говорит она. — Всё идёт хорошо. Но вам нужно больше отдыхать. И питаться лучше. Вы худая.

— Я работаю, — отвечаю я. — Но я постараюсь.

Она выписывает витамины, рекомендует диету, предупреждает о возможных рисках. Я слушаю, киваю, запоминаю.

На выходе покупаю творог, фрукты, орехи. Буду есть. Ради них.

Девятая неделя. Ремонт почти закончен.

Я хожу по центру и не узнаю его. Светлые стены, новые окна, линолеум с рисунком — солнечные зайчики. В игровой — горка и сухой бассейн с шариками. В кабинетах — новая мебель.

— Ты плачешь? — Настя застаёт меня в приёмной.

— Нет, — вытираю глаза. — Просто пыльно.

— Здесь не пыльно, — она обнимает меня. — Ты плачешь от счастья.

— Наверное, — всхлипываю я.

— Так и должно быть, — она гладит меня по спине. — Ты это заслужила.

Я смотрю на потолок — светлые панели, встроенные лампы. На стены — детские рисунки, которые Настя заказала у художника. На пол — мягкие коврики, на которых будут ползать малыши.

— Как мы его назовём? — спрашивает Настя.

— «Детский доктор», — говорю я. — Просто. Понятно. По делу.

— Мне нравится, — улыбается она. — «Детский доктор» на Василеостровской.

Мы стоим в центре приёмной, обнявшись. Я чувствую, как внутри шевелятся дети. Будто говорят: «Мама, у нас всё получится».

Десятая неделя. Беременность становится заметной.

Я стою перед зеркалом, смотрю на свой округлившийся живот. Ещё не большой, но уже не плоский. Я глажу его, прислушиваюсь к себе.

— Растёте, — шепчу я. — Молодцы.

Настя привозит детские вещи — комбинезоны, ползунки, шапочки. Две пары — голубые и розовые. Я не спрашиваю, где она взяла деньги. Настя не отвечает на вопросы, которые не хочет слышать.

— Я буду крёстной, — заявляет она. — Обоим.

— А если их двое? — улыбаюсь я.

— Тем более, — она подмигивает. — Я справлюсь.

Мы складываем вещи в небольшой шкаф, который Настя привезла из комиссионного магазина. Пока это всё, что у меня есть. Но будет больше. Я знаю.

Одиннадцатая неделя. Я просыпаюсь ночью от боли.

Низ живота тянет, я чувствую напряжение. Сначала не понимаю, что происходит. Потом страх накрывает ледяной волной.

— Нет, — шепчу я. — Только не сейчас. Пожалуйста.

Я звоню Насте.

— Что случилось? — она отвечает после первого гудка, будто не спала.

— Больно, — говорю я. — Внизу живота. Страшно.

— Я еду.

Она приезжает через пятнадцать минут. Это новый рекорд — Настя живёт в двадцати минутах на машине. Значит, она гнала.

— Скорая? — спрашивает она, забегая в комнату.

— Не знаю, — я сижу на кровати, прижимаю руки к животу. — Вроде отпустило.

— Одевайся, — командует она. — Едем в больницу.

Я не спорю.

В приёмном покое женской консультации — тихо, пусто, пахнет лекарствами. Врач осматривает меня, задаёт вопросы, смотрит на монитор УЗИ.

— Всё в порядке, — говорит она наконец. — Тонус матки. Вам нужен покой. Полный. Никакой работы, никаких нагрузок.

— Но у меня центр... — начинаю я.

— Ваши дети важнее, — она смотрит на меня строго. — Вы поняли?

— Поняла, — киваю я.

Настя держит меня за руку. Я чувствую тепло её ладони и бесконечную благодарность.

— Я присмотрю за ней, — говорит она врачу. — Обещаю.

Выходя из больницы, я смотрю на ночное небо. Петербург спит, только фонари освещают пустые улицы.

— Всё будет хорошо, — говорит Настя. — Я тебе обещаю.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Потому что я рядом, — она обнимает меня. — И никуда не уйду.

Я верю ей. Потому что Настя — единственная, кто не предал. Никогда.

Глава 12. Настя

Глава 12. Настя

Петербург, пять лет назад

Я никогда не была героем.

Я — та, кто стоит за кадром. Та, кто рисует эскизы, пока другие строят. Та, кто привозит кофе, пока другие спасают жизни. Я не врач, не спасатель, не мать-героиня. Я просто Настя. Подруга. Сестра по выбору.