Ева

Проснулась я уже после восхода.

Первым делом посмотрела на кресло.

Пусто.

Сердце успело неприятно дёрнуться.

Потом дверь открылась.

Тимур вошёл.

И я сразу поняла, что он куда-то ездил.

Одежда другая.

Волосы влажные от холодного воздуха.

На лице та особенная усталость, которая появлялась после его другого мира.

Я смотрела молча.

Он подошёл.

Сел рядом.

Взял мою руку.

Не разбитую.

Несколько секунд просто держал.

Я могла спросить.

Где был.

Что делал.

Жив ли Беляев.

Но почему-то ответ уже знала.

Не фактами.

По Тимуру.

Внутри должно было появиться что-то вроде ужаса.

Наверное.

Вместо этого была только усталость.

И странное понимание, которое самой себе не хотелось объяснять.

Я не спросила.

Тимур тоже ничего не рассказал.

Не сейчас.

Он наклонился и осторожно поцеловал мои пальцы.

Потом остался рядом.

Через некоторое время я закрыла глаза.

Его ладонь всё ещё была в моей.

На этот раз я уснула без двери во сне.

А Тимур больше никуда не уходил.

Ева

Дом встретил меня тишиной.

Не той уютной, которой иногда не хватает после ночной смены, а осторожной. Будто все заранее договорились не хлопать дверями, не включать громко телевизор и вообще двигаться по квартире так, чтобы случайно не напомнить мне о том, что произошло.

Это раздражало почти сразу.

Меня выписали на следующий день.

Врач разрешил домой при условии покоя, наблюдения и возвращения при любых ухудшениях. Сотрясение требовало времени. Ребро тоже. Запястья были обработаны и перевязаны, синяки обещали ещё несколько дней становиться красивее, прежде чем начать исчезать.

Я знала всё это.

Медицинская часть была самой понятной.

Тело заживёт.

Вот только никто не объясняет на пятом курсе, что делать, когда собственная спальня вдруг кажется немного чужой.

Я остановилась возле двери.

Моя кровать.

Стол.

Учебники.

Кофта на спинке стула, которую бросила туда ещё до ночной смены.

Всё осталось на местах.

А я — нет.

Марина молча поставила на тумбочку воду и лекарства, которые мне назначили, хотя прекрасно знала, что я и сама не забуду.

Папа несколько раз спросил, не нужно ли чего-нибудь.

Вика сначала вообще боялась подходить.

Вот это заметила сразу.

Она стояла возле двери, смотрела на синяк на моей щеке и старательно делала вид, что не смотрит.

Я сама позвала её.

Тогда Вика подошла и обняла так осторожно, будто меня действительно можно сломать.

— Если ещё хоть раз все начнут обращаться со мной как с хрустальной вазой, я уйду обратно в больницу.

Она засмеялась.

И почти сразу заплакала.

Пришлось обнимать уже мне.

Вот после этого в квартире стало немного нормальнее.

Тимур привёз меня домой сам.

Но внутрь сначала не собирался заходить.

Это тоже заметила.

Он остановился в прихожей, помог снять куртку, посмотрел на отца и будто уже мысленно попрощался.

Слишком быстро.

Слишком правильно.

Совсем не похоже на него.

Я ничего не сказала при семье.

Просто взяла его за руку.

Он посмотрел.

— Останься немного.

Одно предложение.

Тимур кивнул.

Не спорил.

Мы ушли в мою комнату, и впервые он оказался здесь не как мужчина, которого я тайком впускаю в личную жизнь, а как человек, которого уже увидела вся моя семья в худшей возможной ситуации.

Я села на кровать.

Он — на стул.

Снова далеко.

Снова осторожно.

За последние сутки это начало раздражать всё сильнее.

Я понимала, почему.

Он боялся причинить боль даже обычным прикосновением.

После того как видел синяки, кровь, порванную одежду, ему словно стало проще вообще не прикасаться.

Но мне от этого становилось только хуже.

Я протянула руку.

— Иди сюда.

Тимур встал.

Сел рядом.

Я сама прижалась к нему плечом.

Не сильно.

Ребро сразу напомнило о себе.

Но терпимо.

Он обнял очень осторожно.

Через несколько секунд я почувствовала, как напряжено всё его тело.

Не расслаблялся вообще.

Будто продолжал ждать нападения даже здесь.

В моей комнате.

За стеной отец.