Самир подождёт.

Сейчас — она.

Я поднял её на руки.

Ева слабо попыталась возразить.

— Я могу идти.

— Верю.

И всё равно понёс.

Сегодня спорить не собирался.

Она не продолжила.

Просто обняла за шею и закрыла глаза.

Я почувствовал, как её начинает трясти.

Не от холода.

Адреналин отпускал.

Я прижал крепче.

В коридоре лежал Беляев.

Живой.

Север стоял рядом.

Наши люди уже зачищали остальные помещения.

Когда я проходил, Максим открыл глаза.

Я остановился.

Всего на секунду.

Ева была у меня на руках.

Поэтому я ничего не сделал.

Только посмотрел.

Беляев понял.

Разговор у нас ещё будет.

Если отец или Север не решат иначе.

Но не сегодня.

Сегодня я забрал то, за чем пришёл.

На улице Ева зажмурилась от холодного воздуха.

Я посадил её в машину.

Сам сел рядом.

Не позволил никому другому.

Она всё ещё держала мою руку.

Сильно.

Будто если отпустит, снова окажется внутри.

Я не собирался отпускать первым.

В машине уже был врач.

Он начал осмотр.

Я сидел рядом и чувствовал, как пальцы Евы сжимаются сильнее, когда кто-то касается больного бока.

Хотел ударить даже врача.

Абсурд.

Но тело реагировало на любое её движение.

Через несколько минут он сказал, что нужно в больницу: подозрение на сотрясение, возможно повреждение ребра, обезвоживание, многочисленные ушибы.

Ничего, что выглядело бы смертельным прямо сейчас.

Вот только после этих слов я наконец позволил себе закрыть глаза на несколько секунд.

Жива.

Я нашёл её.

Забрал.

Остальное разберём потом.

Ева пошевелила пальцами в моей ладони.

Я открыл глаза.

Она смотрела.

— Тимур.

— Я здесь.

— Ты весь в крови.

Я посмотрел на рубашку.

Часть моя.

Большая часть — Беляева.

— Не моя.

Она слабо выдохнула.

Почти смех.

— Это почему-то не успокаивает.

Вот тогда я впервые за сутки улыбнулся.

Совсем немного.

Провёл большим пальцем по её ладони, обходя содранную кожу.

— Потом будешь на меня ругаться.

Ева закрыла глаза.

— Обязательно.

Я наклонился и поцеловал её в волосы.

Просто прижал губы к макушке на секунду.

И остался рядом.

За окнами машины наши люди продолжали двигаться по территории.

Где-то там был отец.

Север.

Беляев.

Мёртвые и раненые.

Самир уже успел уйти.

Война не закончилась.

Но впервые с момента, когда увидел разбитый телефон возле аптеки, мне было плевать.

Потому что Ева сидела рядом.

Живая.

И теперь, если Самир хотел продолжить, ему придётся встретиться со мной уже не через экран.

Ева

В больнице время снова перестало существовать нормально.

Я помнила дорогу кусками.

Свет фонарей за стеклом. Холод собственных пальцев. Ладонь Тимура, которую я не отпускала почти всё время. Врача рядом. Его вопросы, на которые приходилось отвечать несколько раз, потому что внимание постоянно уплывало.

Потом яркий свет приёмного отделения.

Каталка.

Чужие руки.

Тимура попросили остаться снаружи, пока меня осматривали.

Вот тогда стало хуже.

Не потому, что я не доверяла врачам.

Наоборот.

Я прекрасно понимала каждое действие и примерно представляла, что они ищут: неврологические симптомы после удара по голове, повреждение рёбер, внутренние травмы, состояние запястий, обезвоживание.

Но стоило двери закрыться и Тимуру исчезнуть из поля зрения, тело отреагировало так, будто меня снова оставили одну в том помещении.

Сердце забилось быстрее.

Пальцы начали дрожать.

Пришлось несколько раз напомнить себе, где я.

Больница.

Врачи.

Безопасно.

Я уже не там.

Это помогло не сразу.

К счастью, ничего критического не нашли.

Сотрясение.

Сильный ушиб левого бока и трещина одного ребра без повреждения лёгкого.

Многочисленные синяки.

Ссадины на запястьях.

Рассечённая губа.