Его рука покоилась на моей талии.

Сегодня я узнала достаточно, чтобы разумный человек, возможно, собрал вещи и решил никогда больше сюда не возвращаться.

Но я оставалась.

Это не означало, что я всё приняла.

И точно не означало, что теперь любая его жестокость становилась нормальной.

Просто впервые я сделала выбор, зная намного больше.

Мне казалось, что именно это и было важно.

Не то, что Тимур рассказал.

А то, что теперь решение оставаться действительно принадлежало мне.

Я закрыла глаза.

И пока ещё не знала, что одну часть своей правды он всё-таки не произнёс.

Ту, которая для меня окажется самой тяжёлой.

Тимур

Отец позвонил в четыре сорок утра.

Я проснулся не сразу от звонка, а от того, что телефон вибрировал где-то под подушкой уже второй раз подряд. Рядом Ева тихо пошевелилась во сне, сильнее натянула одеяло и повернулась ко мне спиной.

На экране было имя отца.

В такое время Рашид никогда не звонил просто так.

Я ответил ещё до того, как окончательно проснулся.

Через минуту сна уже не было вообще.

На одно из наших заведений напали после закрытия.

Не разбили витрину.

Не подожгли мусор возле входа.

Стреляли.

В людей.

Я молча встал, начал одеваться в темноте, стараясь не разбудить Еву. Получилось хреново. Она открыла глаза, когда я уже застёгивал ремень.

Несколько секунд просто смотрела.

Наверное, по лицу сразу поняла, что произошло что-то серьёзное.

Я не хотел рассказывать ей сейчас.

Но после всех наших разговоров исчезнуть молча было бы возвращением туда, откуда мы только начали выбираться.

Сел на край кровати.

— На одном из наших объектов проблемы. Мне нужно ехать. Я не знаю, когда вернусь, и сегодня, скорее всего, не увидимся.

Ева медленно села, придерживая одеяло.

Спросила только одно:

— Ты сам в опасности?

Я хотел автоматически ответить «нет».

Остановился.

Потому что это было бы враньём.

— Пока не знаю.

Она смотрела несколько секунд, затем кивнула. Без истерики. Без просьбы остаться.

Только протянула руку и сжала мои пальцы.

— Тогда просто напиши, когда сможешь.

Я наклонился, поцеловал её и ушёл.

Уже в лифте позвонил Северу.

Первое, что я увидел возле клуба, — разбитое заднее стекло служебного Mercedes.

Второе — кровь на асфальте.

Её было слишком много.

Третье — отец.

Рашид стоял под навесом возле служебного входа, разговаривая с начальником охраны. Рядом с ним находились двое наших людей.

Одного не хватало.

Я понял ещё до того, как спросил.

Марат.

Сорок шесть лет.

Работал с отцом почти пятнадцать.

Я знал его с подросткового возраста.

Он был одним из тех людей, которые перестают восприниматься как сотрудники. Просто всегда рядом. На семейных мероприятиях. В клубах. Возле дома, когда случались проблемы.

Несколько часов назад он вышел через служебную дверь вместе с двумя охранниками.

Машина подъехала с противоположной стороны улицы.

Стрельба длилась меньше минуты.

Один охранник получил пулю в ногу.

Второй — касательное ранение.

Марат не успел добраться до укрытия.

Он умер до приезда врача.

Я долго смотрел на место, где ещё оставалась кровь.

Не потому, что впервые видел мёртвого человека.

Давно уже нет.

Просто раньше эта война всё ещё ощущалась направленной прежде всего на меня.

Теперь нет.

Тот, кто сидел наверху всей цепочки, перестал играть в посредников.

Теперь он начал убивать наших людей.

Отец подошёл.

Лицо у него было тяжёлое.

— Камеры?

Я спросил раньше, чем он успел что-то сказать.

Рашид объяснил, что машина попала на две камеры. Номера поддельные. Лица внутри не разобрать. На соседней улице уже нашли место, где автомобиль бросили.

Почти тот же принцип, что после нападения на меня.

Но не один в один.

И это было важно.

Никаких красивых «почерков», никаких загадочных повторений.

Просто люди, которые умели скрывать следы.

Я посмотрел на служебный вход.

— Почему Марат вообще вышел первым?

Начальник охраны объяснил: сигнализация на парковке показала движение возле машины одного из сотрудников. Марат пошёл посмотреть вместе с охраной.

То есть их выманили.

Не случайная стрельба.

Не попытка напугать.

Заранее подготовленная атака.

Во мне постепенно поднималась злость.

Не холодная.

Не красивая.

Нормальная.

Та, от которой хотелось разбить что-нибудь руками.

Я резко повернулся к отцу.

— Это уже война.