Ушиб виска.

Обезвоживание.

Ничего из того, от чего человек обязательно умирает.

Но когда врач перечислял всё это, я почему-то думала не медицинскими терминами.

Я вспоминала, откуда появился каждый след.

Рука на локте возле аптеки.

Удар в живот.

Лицо Беляева.

Пол после камеры.

Самир.

От одной мысли о нём тело снова напряглось.

Я закрыла глаза.

Хватит.

Не сейчас.

Тимур оказался в коридоре.

Сидел на стуле возле стены, локти на коленях, руки сцеплены.

В другой ситуации я бы удивилась уже самому факту, что он способен настолько долго сидеть спокойно.

Но сейчас это спокойствие было неправильным.

Слишком неподвижным.

Рубашку он сменил. Кровавой уже не было. Кто-то привёз ему одежду, пока меня осматривали.

Но костяшки остались разбиты.

Увидев меня, Тимур поднялся сразу.

Я заметила, как взгляд быстро прошёлся по лицу, рукам, боку, будто он пытался проверить всё сам, хотя уже наверняка десять раз спросил врача.

Я остановилась перед ним.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом я сама подошла ближе.

Тимур обнял осторожно.

Слишком осторожно для него.

Руки легли на спину так, будто я могла рассыпаться.

Я прижалась сильнее сама.

Вот тогда он выдохнул.

Не сказал ничего.

И хорошо.

Мне тоже не хотелось.

Я просто стояла в его руках и впервые с момента похищения позволила себе окончательно понять:

всё.

Меня больше никто не держит.

Никто не войдёт через дверь.

Не включит камеру.

Не будет решать, что со мной делать.

Я дома ещё не была.

Но уже была у своих.

Отец приехал через сорок минут.

С ним Марина.

Вика осталась дома — отец не хотел тащить её в больницу посреди ночи, хотя она звонила мне трижды, прежде чем я вообще смогла нормально ответить.

Когда папа вошёл, лицо у него было таким, что у меня впервые по-настоящему защипало глаза.

До этого я не плакала.

Даже в плену почти не плакала.

Не потому, что была особенно сильной.

Просто там слёзы казались роскошью, которую нельзя себе позволить.

Сейчас можно.

Отец обнял меня осторожно, но всё равно пришлось тихо втянуть воздух из-за ребра.

Он сразу отпустил.

Начал извиняться.

Я засмеялась сквозь слёзы.

Получилось странно.

Марина стояла рядом, закрыв рот ладонью.

Когда она наконец подошла, никаких привычных осторожных границ между нами не осталось.

Она обняла первой.

Я ответила.

И только тогда поняла, насколько сильно соскучилась даже по нашему дому, где меня иногда раздражало всё подряд.

По её замечаниям.

По Викиным чашкам возле раковины.

По папиному телевизору слишком громко вечером.

По нормальной жизни.

Тимур всё это время оставался немного в стороне.

Отец заметил.

Посмотрел на него.

В коридоре на несколько секунд стало тяжело.

Я знала этот взгляд.

Он уже понимал достаточно.

Его дочь похитили из-за мужчины, который сейчас стоял возле стены.

Тимур не отвёл глаза.

Не оправдывался.

Не говорил, что сделал всё возможное.

Просто принял.

Наверное, именно это спасло от разговора, который мог закончиться плохо.

Отец сказал только, что сейчас главное — я.

Тимур кивнул.

Всё остальное они отложили.

Я была благодарна обоим.

Мне оставили палату на ночь.

На самом деле — уже почти на утро.

Марина уехала домой, чтобы быть с Викой. Отец остался ещё на несколько часов, но позже я сама попросила его отдохнуть.

Он не хотел.

Пришлось напомнить, что мне двадцать три, а не двенадцать.

Сработало плохо.

Но всё-таки уехал.

Тимур остался.

Я проснулась через какое-то время от ощущения, что не могу нормально вдохнуть.

Не физически.

Ребро болело, но дело было не в нём.

Мне приснилась дверь.

Та самая.

Сначала она не открывалась.

Потом открылась.

А за ней стоял Беляев.

Я резко села.

Боль в боку ударила сразу.

Перед глазами потемнело.

— Ева.

Тимур оказался рядом почти мгновенно.

Я не сразу поняла, что он сидел в кресле возле кровати.

Схватил не меня.

Только протянул руки, оставляя выбор.

Я сама вцепилась в его запястье.