Увидев меня, он сначала удивился.

Потом нахмурился.

— Ты почему здесь?

Я поднялась.

— Очень приятное приветствие.

Тимур оглянулся на людей рядом.

— Пойдём.

Не «хочешь поговорить».

Не «что случилось».

Опять решение.

Я молча пошла.

Потому что на этот раз действительно не хотела устраивать сцену при персонале.

В кабинете Тимур закрыл дверь и сразу повернулся ко мне.

— Ты могла просто написать, что хочешь увидеться. Я бы приехал позже.

Я несколько секунд смотрела.

— Вот именно это ты не понимаешь.

Он нахмурился.

— Что именно?

— Я не приехала потому, что соскучилась и не могла потерпеть до завтра.

Напряжение в его лице стало сильнее.

Я сняла куртку и положила на кресло.

Не хотела стоять перед ним в пальто, будто собираюсь убежать через минуту.

— Тогда зачем?

— Потому что ты третий день разговариваешь со мной так, будто я пункт в списке дел. «Ты дома?» — «Хорошо». «Сегодня не смогу» — «Не жди». И если я спрашиваю, всё ли нормально, получаю «работа».

Тимур выдохнул.

— Потому что это и есть работа, Ева. Я не могу сейчас рассказать тебе всё, что происходит.

— Я не просила всё.

— Тогда что ты хочешь?

Я почувствовала, как раздражение наконец прорвалось наружу.

— Чтобы ты перестал делать из меня дуру.

Он резко выпрямился.

— Я никогда не делал из тебя дуру.

— Правда? Тогда как называется ситуация, когда ты сам решаешь, что мне лучше знать, сам решаешь, когда мы можем увидеться, сам решаешь, что если тебе сложно, меня проще отодвинуть и написать «не жди»?

Тимур тоже начал злиться.

Я видела.

Но теперь не отступала.

— Я сейчас не могу жить так, будто у меня обычный график, — сказал он уже громче. — Один человек исчез. До этого другого чуть не забили до смерти. В меня стреляли. Мы не знаем, кто стоит за этим. Ты хочешь, чтобы я между этим всем ещё каждые два часа присылал тебе отчёт о настроении?

— Нет! Я хочу, чтобы мой парень разговаривал со мной как с человеком, а не как с кем-то, кого нужно держать подальше от неприятной части своей жизни.

Слово «парень» заставило его на мгновение замолчать.

Но всего на мгновение.

— Именно потому, что ты моя девушка, я и держу тебя подальше.

Я рассмеялась.

Не потому что было смешно.

От злости.

— Отлично. И ты даже не слышишь, что сейчас сказал.

— А что здесь не так?

— Всё, Тимур.

Я подошла ближе.

— Ты опять решил за меня. Ты решил, что «подальше» — это правильно. Решил, что мне так безопаснее, спокойнее, удобнее. Только меня спросить забыл.

— Потому что иногда человек со стороны видит опасность лучше!

Голос у него сорвался выше обычного.

Не холоднее.

Не тише.

И почему-то это было даже честнее.

— Ты была в клубе несколько дней назад и увидела мужика, которого я избил. Тебе было тяжело это принять. А теперь ты хочешь, чтобы я каждый вечер рассказывал, сколько ещё такой хуйни происходит?

— Не переводи разговор!

Я тоже повысила голос.

— Я не требую подробностей допросов. Не хочу знать, кого ты сегодня бил и каким способом. Я хочу знать, что происходит с тобой. Это разные вещи.

Тимур отвернулся на секунду.

Потом резко повернулся обратно.

— Со мной сейчас происходит то, что кто-то пытается разрушить всё вокруг моей семьи, а я не могу понять кто. Вот что происходит. Я засыпаю на три часа, просыпаюсь от звонка Севера, весь день проверяю людей, половина из которых врёт, и каждый раз, когда думаю, что мы нашли след, он разваливается. Этого достаточно?

Я замолчала.

Не из-за тона.

Из-за содержания.

Вот.

Вот этого я и хотела.

Не имён.

Не схем.

Его.

Он тяжело дышал.

Я тоже.

— Да, — сказала уже тише. — Вот этого достаточно.

Тимур как будто не ожидал.

Злость немного отступила.

— Тогда зачем мы орали пять минут?

— Потому что ты мог сказать это три дня назад.

Он провёл ладонью по затылку, но не театрально — скорее от усталости.

— Я не умею.

— Что?

— Вот это.

Он раздражённо махнул рукой между нами.

— Объяснять, что мне хуёво, когда мне хуёво. Я обычно просто решаю проблему.

— А когда не можешь решить?

Тимур посмотрел.

Ничего не сказал.

И именно это было ответом.

Я медленно выдохнула.

— Тогда ты закрываешься и начинаешь командовать всеми вокруг.

— Возможно.

— Не возможно.

Уголок его губ дёрнулся.

Ненадолго.

— Хорошо. Да.

Тишина стала другой.

Не спокойной.

Но хотя бы перестала быть войной.