То, как он меня избегает, раздражает. Бесит, если честно. Я заставляю себя закрыть глаза и задержать дыхание, мысленно считаю до пяти, а затем шумно выдыхаю. Напитавшись теми крохами терпения, что дало мне это дыхательное упражнение, я подтягиваюсь повыше на кровати. Устроившись на подушке и закинув руки за голову, я наблюдаю, как Колин тратит свою взвинченную энергию на разбор вещей.

Он молча опустошает сумку, вешает в шкаф одежду на завтра. Из ванной доносятся звуки того, как он расставляет и переставляет свои баночки на полке. Я тихо лежу на постели, пока у него окончательно не заканчиваются дела и ему не приходится повернуться лицом к неизбежному.

Он подходит ко мне и опускается на ту половину кровати, которую я мысленно уже отвела под его сторону, прислоняясь головой к стене.

— Ты устал? — спрашиваю я, поворачиваясь на бок лицом к нему и подкладывая ладони под щеку. Я смотрю на него снизу вверх: на его длинные темные ресницы, которые сейчас слегка прикрыты. На его розовые, мягкие губы, которые наконец расслабились, и на вечернюю щетину, покрывающую его резкую, четкую челюсть. Мой взгляд перемещается на его руки, лежащие на животе, — на ту самую руку, которой он скрутил Макса, и на ссадины, покрывающие его разбитые костяшки.

— Немного. А ты?

За задернутыми шторами уже село солнце. И хотя сейчас еще совсем не то время, когда я обычно ухожу в свою спальню, моя голова раскалывается от всей той информации, которую на меня вывалила Мейв, и от целого дня тревог за нее, не говоря уже о волнении из-за завтрашнего знакомства с матерью Колина.

— Немного, — эхом отзываюсь я. Выждав секундную паузу, я спрашиваю: — Почему панда?

Его губы растягиваются в улыбке, он издает стон и поворачивает голову в мою сторону.

— Ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь, да?

— Ты шутишь? — Я сажусь на кровати лицом к нему, подогнув под себя ноги, и слегка передразниваю его, надуваясь, как горилла: — Большой и грозный детектив Колин Миллс обожает панд? Кто бы мог подумать?

В его глазах вспыхивают искорки веселья, пока он наблюдает за мной, из последних сил сдерживая улыбку на своих идеальных губах.

— Я не большой и не грозный.

Я закатываю глаза.

— Прости, ворчливый и грубый, — поправляю я.

Искры веселья тут же тухнут, в его зрачках вспыхивает темное пламя, и в следующее мгновение он бросается на меня, опрокидывая обратно на кровать и шутливо вонзая пальцы мне в бока. Я тут же начинаю извиваться, визжа и задыхаясь от щекотки.

— Возьми свои слова назад, — командует он, напряженно сдерживая смех, пока я хихикаю и кручусь под ним.

— Никогда! — кричу я. Наконец он избавляет меня от этой пытки смехом, откатывается в сторону и, оперевшись на локоть, смотрит на меня сверху вниз. — И не переводи тему.

Колин тяжело вздыхает, подпирая голову рукой, и искренняя улыбка на его лице сменяется серьезностью.

— В детстве у меня было мало друзей, поэтому мама подарила мне маленького плюшевого панду. Она сказала, что он станет моим другом и научит меня заводить других друзей. Она говорила, что панды символизируют дружбу.

— И он помог? — спрашиваю я, мысленно рисуя себе маленькую копию этого мужчины — грустного, одинокого мальчишку, который просто хотел, чтобы его любили.

Он рассеянно кивает. Тогда я спрашиваю:

— А одуванчик?

Эта вымученная улыбка на его губах наконец уходит в сторону, на щеке прорезается ямочка, а глаза словно загораются счастливыми воспоминаниями.

— Она сорвала его для меня на следующий день. Сказала загадать желание. Я прижал к себе своего маленького панду и загадал, чтобы он принес мне друзей. Чтобы я стал как другие дети, которые ходят друг к другу с ночевкой и собираются стайками на переменах. — Он замолкает, пока в его голове проносятся счастливые — и, возможно, грустные — воспоминания. — Это было как магия. Дальше я помню только то, как напрочь забыл, что когда-то вообще хотел иметь друзей. Забыл, что в моей жизни было время, когда у меня их не было.

— Сейчас у тебя их тоже немного, как я погляжу, — замечаю я, легонько щелкая его по носу.

— Я был кое-чем занят.

— Чем же?

— Мамой, — говорит он. — И… — Он откашливается, видимо, не желая признавать, что я тоже была его главным объектом занятости.

Я мягко улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, пока его взгляд снова не фокусируется на моем лице.

— Расскажи мне о ней.

Кажется, его удивляет эта смена темы. Он изучающе смотрит мне в глаза, а затем переворачивается на спину рядом со мной, так что наши головы оказываются у изножья кровати. Я ложусь на бок и наблюдаю, как напрягаются его черты лица, пока он гипнотизирует потолок. Его губы приоткрываются, но он медлит; пауза затягивается настолько, что мне начинает казаться, будто он вообще забыл о моем вопросе.

Видя, что он молчит, я подталкиваю его:

— Она больна, — озвучиваю я свою догадку. Когда он помогал мне с головой оленя, то обмолвился, что весь последний год провел с ней. И уехал он так внезапно, что я могу лишь предположить: что-то случилось.

Он кивает.

— У нее болезнь костей. — Его кадык дергается от глотка, а мышцы шеи напрягаются, словно ее сдавливают слезы, которые он пытается сдержать. — Год назад она упала. Падение было несильным, да и возраст у нее не тот, чтобы это имело такие тяжелые последствия, но она сломала обе кости на руке. — Он рассеянно ведет пальцем вдоль своей руки от локтя до запястья. — Я уехал из города, чтобы помогать ей после того, как ей поставили диагноз.

— Ей сейчас лучше? — спрашиваю я, а мои пальцы так и чешутся потянуться к его руке и переплести со своими.

Он качает головой, снова сглатывая.

— Я переехал к ней, чтобы первое время помогать по дому. Но в итоге ей потребовался такой уход, какой я сам обеспечить уже не мог. Мы перевезли ее в пансионат для пожилых людей с самостоятельным проживанием. У нее там свой отдельный домик на территории комплекса, но при этом есть легкий доступ ко всем процедурам, которые необходимы для ее лечения. Бассейн, тренажерный зал, врачи. Персонал на связи двадцать четыре на семь на случай, если ей понадобится помощь. — На последнем слове Колин вздрагивает, и на его лице отчетливо проступает чувство вины за то, что он ее оставил. За то, что не смог сам дать ей всю необходимую заботу.

Мне знаком этот взгляд, потому что я чувствовала то же самое по отношению к своей матери: полное бессилие.

Я слишком много лет наблюдала за тем, как мужчины один за другим появлялись в ее жизни и лишали ее независимости, пока от нее не осталась лишь бледная тень той матери, которую я когда-то знала. Она ломалась, а я теряла контроль над ситуацией и больше не могла ее защитить.

— А как же остальная семья? — спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо, которое он упорно держит отвернутым от меня. В этой истории фигурируют только он и его мать, хотя по школе я помню, что у него был вполне дееспособный отец, а также брат и сестра.

Из него вырывается смешок, полный горькой досады, а челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас треснет. Он молчит, но взгляд его резко становится отрешенным, будто все, что произошло с его семьей, проносится перед его глазами болезненными вспышками воспоминаний. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной пальца по его челюсти, молча умоляя его вернуться ко мне.

Его челюсть расслабляется, когда он силой выталкивает воздух сквозь губы.

— Отец ушел от матери к другой женщине сразу после того, как я окончил школу. — В его словах сквозит неприкрытая горечь, до прощения тут еще очень далеко. — Я с тех пор с ним не разговаривал.

— А брат с сестрой? — подталкиваю я, снова убирая руку под голову.

— Брата больше волнует собственная семья. — Он делает паузу. — За что мне, наверное, не стоит его винить, но я виню, потому что он дерьмовый человек, которому на жену с детьми плевать еще больше, чем на дом, в котором он вырос. — Он хмыкает, после чего добавляет: — А сестра — наркоманка.