Цербер замер, не зная, как реагировать. Его тело на секунду вздрогнуло, но он не отстранился. Сквозь ткань его джинсов я чувствовала тепло — системы работали, разогревая полимерную кожу до человеческой температуры.

— Милый Цербер, — я запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. В этом ракурсе его подбородок казался ещё более острым, а глаза — почти инопланетными, такими красными. — Без риска не бывает успеха.

— Риск тут только с её стороны, — возразил он.

— Я тоже рисковала, когда спасала её от Олега Лебедева, — напомнила я.

— Не то чтобы это отняло у тебя много сил, — парировал он.

— Не важно, — я завозилась, пытаясь дотянуться до пакета. — О, ты купил мне бутерброды! — искренне удивилась я, разворачивая бумагу. Внутри оказались два сэндвича с ростбифом и карамелизированным луком, разрезанные по диагонали, и миниатюрная коробочка сока. — Это так мило!

Я впилась зубами в бутерброд, жуя с тем беззастенчивым удовольствием, которое доступно только очень голодным или очень уставшим. Ростбиф оказался нежным, лук — в меру сладким. Райское наслаждение.

Цербер, растерянный от моей позы, явно не знал, что делать. Руки беспомощно висели вдоль тела, потом одна из них непроизвольно поднялась и остановилась в воздухе. Он словно спрашивал разрешения. А затем его пальцы осторожно, почти невесомо, опустились на мои волосы, рассыпанные по его коленям, и потерялись в них.

— Не жуй лёжа, — сказал он, и в голосе проскользнула знакомая ворчливая нотка. — Вредно. Подавишься.

Я проигнорировала его, продолжая с энтузиазмом забивать рот. Между нами всё ещё висела неловкость. То, что произошло несколько часов назад, казалось нереальным — тем, о чём мы ещё не говорили, хотя поговорить нужно было обязательно. Мы оба не понимали, кто мы теперь друг для друга. А приезд моей семьи раньше времени перевернул всё с ног на голову.

Я прожевала первый бутерброд и, не церемонясь, потянулась за вторым.

— Ты такой красивый, — искренне произнесла я, снова глядя на него снизу вверх.

Он удивлённо моргнул.

— Я?

— Ага, — я усмехнулась. — Ты видишь тут кого-то ещё?

— Можно я ещё раз скажу, что ты странная? — осторожно спросил он. — Обычно такие вещи говорят мужчины женщинам, а не наоборот.

— И что? — я откусила кусок сэндвича, чувствуя, как горчица приятно щиплет язык. — Думаешь, я подкатываю к тебе?

Он потерялся. Пальцы в моих волосах замерли, красные глаза расширились, сканируя моё лицо в поисках подвоха.

— Зачем? — спросил он наконец. — Я ведь и так принадлежу тебе. Ты это знаешь.

Что-то внутри меня болезненно сжалось.

— Нет, Цербер, — я аккуратно, стараясь не расплескать кофе, взяла его за руку — ту, что лежала в моих волосах — и переплела наши пальцы. — Ты принадлежишь себе. Даже если этот мир считает иначе.

Он молчал, просто глядя на наши переплетённые пальцы.

— Ты не вещь, — продолжила я, чувствуя, как слова даются тяжело. — Ты просто другой.

— Не человек и не машина, — тихо сказал он. В голосе звучала горькая обречённость, которую я слышала на пляже, когда вода накрывала наши тела. — Имею ли я право на существование?

— Ты живой, — твёрдо ответила я. — А всё живое имеет право на существование.

Его свободная рука поднялась и медленно, почти благоговейно, коснулась моего лица. Большой палец очертил скулу, спустился ниже, к уголку губ, задержался на мгновение, а потом провёл по нижней губе — едва касаясь, словно пробуя на ощупь.

Я чуть приоткрыла рот, позволяя его пальцу коснуться языка, и слегка прикусила его — игривая нотка, которую я позволила себе в этот момент. Мы смотрели друг на друга, и время будто остановилось. Где-то вдалеке кричали дети, шуршали колёсами велосипеды, говорили туристы, но для нас не существовало ничего, кроме этого мгновения.

Возможно, будь он мужчиной из плоти и крови, то сейчас закинул бы меня в машину и увёз в отель. Но Цербер был другим.

Он убрал руку. Просто отнял её от моего лица и опустил на колено. Пальцы сжались в кулак, потом разжались.

— Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — произнёс он.

В груди что-то оборвалось.

— Ты про секс? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он ответил только через несколько долгих секунд.

— Да.

— Почему? — я рывком села, чувствуя, как кровь приливает к голове.

Цербер смотрел на меня, и в его красных глазах казалось плескалась такая мука, что у меня защемило сердце.

— Потому что моё тело не создано для этого. У меня нет нужных протоколов. Я думал, ты уже поняла это на... — он запнулся, — на том колесе.

— Ты отлично целовался, — возразила я.

Он криво усмехнулся.

— Не надо мне врать. Я едва знал, что делать. А это всего лишь поцелуй.

— Секс не так страшен, как тебе кажется, — я подалась вперёд, вкладывая в слова всю убедительность, на которую была способна. — Просто нужна практика.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь, как это работает. Я чувствую тебя, но не так, как ты думаешь. Я ощущаю тепло твоей кожи, её мягкость, твоё сердцебиение, запах, движение мышц. Но это... это не по-настоящему.

Он поднял руку, разглядывая пальцы, словно видел их впервые.

— Моё тело пронизано сетью сенсоров. Они передают сигналы в процессор, создавая иллюзию осязания. Они даже дают мне вкусовые рецепторы, — он поморщился. — Но у меня нет гормональной системы. И я не могу её симулировать. Не могу дать тебе удовольствие. Я не знаю как.

Я села, поджав под себя ноги, и подвинулась ближе. Протянула руку, желая коснуться его лица. Но он перехватил мою руку на полпути, сжал запястье, останавливая.

— Не нужно, — тихо сказал он. — Ты прекрасно знаешь, что я прав.

Его пальцы на моём запястье дрожали. Едва заметно, но я чувствовала эту дрожь каждой клеткой.

— Возможно, сейчас тебе интересно. Я для тебя что-то новое, — продолжал он, и каждое слово падало в душу раскалённым свинцом. — Но потом, когда ты наиграешься... А наиграешься ты быстро. Из-за моей неспособности дать то, что тебе нужно. Всё закончится.

Он перевёл имитацию дыхания.

— Мы вернёмся к тому, с чего начали. С той лишь разницей, что мне будет больно.

— Что? — я чувствовала, как внутри закипает волна возмущения. — Почему ты считаешь меня такой ужасной?

— Я не считаю тебя ужасной, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ты самое прекрасное, что было в моей недолгой жизни.

— Но почему тогда... — слова застряли в горле, — ты не хочешь дать нам шанс?

Цербер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что люди непостоянны. В отличие от машин, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Твои чувства закончатся. А мои будут продолжать жить.

Это было так больно и так несправедливо, что хотелось кричать. Хотелось бить его кулаками в грудь и заставить почувствовать хоть толику той боли, что разрывала меня сейчас.

Но вокруг были люди. Семья с детьми на соседней дорожке. Пожилая пара, всё ещё кормящая голубей. Туристы с камерами. Я не хотела устраивать цирк.

Я взяла себя в руки. Сжала всю волю в кулак, хотя безумно хотелось врезать ему по его идеальной морде.

— Это нечестно, — выдавила я сквозь зубы.

— Нечестно то, в какой ситуации мы оказались, — возразил он. — И ты сама сказала: я принадлежу себе. Значит, я имею право выбирать. Имею право не делать себе больно.

Я вырвала свою руку, которую он всё ещё сжимал, и вскочила на ноги. В висках застучало так, что перед глазами поплыли багровые круги. Головная боль, приглушённая утренней таблеткой, вернулась с утроенной силой.

— Так вот значит как! — я ткнула в него дрожащим пальцем, который выдавал меня с головой. — Вот как ты всё повернул! Ну и хрен с тобой! Катись ты знаешь куда? К деду!

Цербер смотрел на меня снизу вверх. В его красных глазах не было обиды — только бесконечная усталость.

— Успокойся, — тихо сказал он.

Я понимала, что веду себя глупо. Что истерика — непозволительная роскошь для человека в моём положении. Что за мной наблюдают. Но мне было очень больно. И я даже не понимала до конца почему. Как всё это могло так далеко зайти? Когда я успела привязаться к этому ворчливому, упрямому, странному андроиду настолько, что его слова раздирают меня на части?