Я приоткрыла один глаз и замерла, боясь спугнуть этот момент. Касьян не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на меня. В его взгляде не было той привычной тяжелой хмурости, того ледяного расчета или властного требования, к которым я приучила себя, как к неизбежному злу. Там царила тишина. Глубокая, спокойная и какая-то бесконечная, ошеломляющая нежность.

Его рука, огромная и надежная, покоилась на моем бедре, едва ощутимо, почти невесомо поглаживая кожу подушечками пальцев. В этот момент, в золотистом свете утра, меня накрыло осознанием такой силы, что в легких внезапно кончился воздух.

Я скучала. Боже мой, как же невыносимо сильно я по нему скучала. Все те дни моей так называемой «свободы», когда я задыхалась в своем старом пустом доме, убеждая себя, что наконец-то счастлива - всё это было грандиозной, жалкой ложью. Мне не хватало этого давящего, заполняющего собой всё пространство присутствия. Мне не хватало этого низкого, вибрирующего голоса, от которого мурашки бежали по коже. Мне не хватало даже этой его пугающей, первобытной уверенности, которую он излучал, просто находясь в комнате. Я бежала от него, кричала о независимости, но на самом деле я бежала от самой себя, потому что признать любовь к человеку, который сломал мою жизнь, казалось мне высшим предательством собственного достоинства.

Но теперь, глядя на его расслабленное лицо, на тонкий шрам у левой брови, на то, как трепетно он касается меня, я поняла: он - мой дом. Мой личный шторм, сметающий всё на своем пути, и моя единственная тихая гавань. Единственный человек, который увидел во мне не просто функцию или «учительницу», а саму суть.

- Доброе утро, будущая жена, - негромко произнес он. Его голос, хриплый после сна, отозвался сладкой дрожью где-то глубоко в моем животе, там, где теперь зародилась наша общая вселенная.

Я не выдержала. Все мои барьеры, всё мое напускное упрямство рассыпались в прах. Я придвинулась ближе, практически забираясь к нему под бок, утыкаясь носом в его плечо. Я жадно вдыхала его запах - родной, ставший единственно правильным запах кедра, дорогого табака и теплой мужской кожи.

- Касьян… - прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы - первые слезы за долгое время, в которых не было ни капли горечи. - Я ведь так сильно тебя люблю. Я так чертовски боялась себе в этом признаться. Мне так тебя не хватало… каждой чертовой секунды, когда тебя не было рядом. Я думала, что справлюсь, но мир без тебя оказался серым и пустым.

Я почувствовала, как он на мгновение замер, перестав дышать. Мужчина внутри него, привыкший к ежесекундному контролю над собой и окружающими, на секунду дрогнул от этой обезоруживающей, почти детской честности. Он не закричал от восторга, не стал осыпать меня суетливыми поцелуями, как влюбленный мальчишка. Нет, он отреагировал в своем стиле - весомо, по-мужски, так, как умеет только он.

Касьян глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его мощная грудная клетка расширилась, а пальцы на моем бедре сжались чуть сильнее, собственнически заявляя права на каждый сантиметр моего тела. Он прижал меня к себе так плотно, что между нами, казалось, не осталось даже молекул воздуха, и зарылся лицом в мои растрепанные волосы.

- Ты даже не представляешь, что со мной делают эти слова, Лиза, - выдохнул он мне в макушку, и я кожей почувствовала вибрацию его голоса. - Я думал, что заслужил только твое холодное прощение. Что ты останешься со мной только ради безопасности или ради ребенка. Но твоя любовь… это больше, чем я желал получить после всего, что я натворил.

Он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его лицо было серьезным, торжественным, почти суровым, но в зрачках полыхало такое пламя, что мне стало жарко. В этом взгляде была и негласная клятва верности, и готовность сжечь весь этот проклятый мир дотла, если кто-то посмеет ко мне прикоснуться. Это была сдержанная, мужская радость.

- Теперь у нас всё будет иначе. Слышишь меня? - он говорил твердо, чеканя каждое слово. - Завтра мы поедем подавать заявление. Мне плевать на формальности, но я хочу, чтобы ты официально носила мою фамилию. Я хочу, чтобы весь мир знал: ты под моей защитой. Мы уедем на время, пока мои юристы будут вгрызаться в глотки отцу Альбины. Я уже присмотрел дом у моря, в закрытом поселке, где никто не посмеет даже посмотреть в твою сторону без моего разрешения. Ты будешь только отдыхать. Ты будешь заботиться о себе и о нашем малыше. Обо всём остальном… обо всей грязи, о деньгах, о врагах - позабочусь я. Это моя работа.

Я слушала его, и остатки страха перед будущим таяли. Касьян больше не был моим тюремщиком, стерегущим свою добычу. Он был моим щитом. Он выбрал меня и нашего ребенка ценой своей выстраиваемой годами империи, и это доказательство было для меня важнее любых слов. Он обменял абсолютную власть на любовь, и в ответ получил мою окончательную, полную капитуляцию.

- Я верю тебе, - прошептала я, потянувшись к его губам. - Я больше никуда не побегу.

Наше прикосновение началось как нежное, трепетное обещание, но искры вчерашней страсти, еще не успевшие остыть, вспыхнули мгновенно. Сдержанность Касьяна начала плавиться под моими ладонями, когда я скользнула ими по его напряженной, широкой спине. Его поцелуи из мягких стали жадными, требующими, властными. Он навис надо мной, закрывая собой весь остальной мир, потолок, солнце - всё. В его глазах снова зажегся тот самый первобытный, темный огонь, от которого у меня сладко ныло под ложечкой и кружилась голова.

Утро окончательно перестало быть томным и ленивым. Все разговоры о планах, переездах и юристах были забыты в ту же секунду, когда его руки снова начали исследовать мое тело, безошибочно находя те самые точки, которые заставляли меня стонать и забывать собственное имя. Мы снова «слетели с катушек», отдаваясь друг другу в ярких лучах утреннего солнца, празднуя нашу общую победу над прошлым и нашу новую жизнь, которая только что родилась на руинах старого мира.

В этом медленном, почти осязаемом, чувственном танце не было места спешке - только неисчерпаемая жажда обладания и бесконечная, щемящая нежность, которая теперь связывала нас крепче любых цепей и договоров. Я чувствовала каждое движение его мышц, каждый вздох, и понимала: я на своем месте.

Касьян

Холодный утренний воздух, пропитанный запахом бензина и влажного асфальта, бодрил лучше любого двойного эспрессо. Я поправил манжеты белоснежной рубашки, мельком глянув на свое отражение в тонированном стекле внедорожника. Сегодня я не просто ехал на деловую встречу. Я ехал на казнь своего прошлого.

Лиза еще спала в моей квартире, укутанная в одеяло и мою клятву защиты. Перед уходом я несколько минут просто стоял у кровати, слушая её ровное дыхание. Мысль о том, что теперь она - мой тыл, а внутри неё растет наше общее будущее, давала мне ту степень ледяного, абсолютного спокойствия, которое мои враги всегда ошибочно принимали за безразличие.

Офис Аркадия Борисовича - отца Альбины - всегда напоминал мне элитный мавзолей. Слишком много холодного мрамора, слишком много позолоты и слишком мало жизни. Секретарша в приемной, увидев меня, побледнела так, словно увидела покойника. Она даже не попыталась меня остановить или уточнить, назначен ли визит. Я вошел в массивные дубовые двери без стука, небрежно бросив пальто на кожаный диван у входа.

Аркадий сидел за своим колоссальным столом, и его лицо цвета переспелого томата наглядно демонстрировало: утренние новости о блокировке моих счетов и официальном разрыве помолвки он уже переварил. И они вызвали у него жуткое несварение.

- Ты покойник, Касьян, - его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства. Он даже не поднялся, вцепившись пальцами в край стола. - Ты действительно возомнил себя богом? Ты думал, что можешь просто вышвырнуть мою дочь, как поношенную вещь, после всего что ты ей наобещал и что я для тебя сделал? Ты забыл, чьими руками тебя вытаскивали из СИЗО? Кто раздавил твоих конкурентов, пока ты гнил за решеткой и жрал баланду? Я уничтожу тебя. К вечеру у тебя не останется даже права на собственную фамилию. Твой бизнес сожрут за считанные часы.