Обида вспыхнула с новой силой, перехватывая дыхание. Он говорил это так искренне, будто предлагал мне высшую награду, а не второстепенное место в своей «официальной» жизни.

- Ты слышишь себя, Касьян? - я посмотрела ему прямо в глаза, и мой голос задрожал от гнева. - Ты предлагаешь мне доедать объедки с чужого праздничного стола? Ты хочешь, чтобы я согласилась на роль «любимой содержанки», пока ты будешь позировать перед камерами с другой? Ты думаешь, что у тебя есть право распоряжаться моей честью?

- Это не бесчестие, это реальность! - он почти рыкнул, теряя терпение. — Я даю тебе всё! Безопасность, деньги, мою преданность. Я буду принадлежать тебе душой, Лиза. Разве печать в её паспорте важнее того, что происходило между нами в твоей спальне?

- Да, Касьян. Важнее, - отрезала я, чувствуя, как слезы обжигают глаза. - Потому что эта печать означает уважение. А то, что предлагаешь ты - это унижение. Ты хочешь иметь две жизни, двух женщин, и при этом оставаться «чистым». Но так не бывает. Ты либо со мной, открыто и честно, либо ты с ней.

Я видела, как он сжал кулаки. Он не собирался отказываться от невесты - слишком много было поставлено на карту. Но и отпускать меня он не собирался. Он хотел получить всё и сразу, считая, что я - лишь очередная крепость, которую можно взять измором или богатством.

- Значит, ты выбираешь свою гордость и это захолустье? - он кивнул в сторону моего дома. - Вместо того чтобы быть королевой в моем мире?

- Я выбираю право смотреть людям в глаза, не опуская их от стыда, — я с силой толкнула его руку и вышла за ворота. - Твои «две женщины» - это твоя личная грязь, Касьян. Не смей втягивать в неё меня.

Я шла к школе, не оборачиваясь, хотя спиной чувствовала его тяжелый, обещающий бурю взгляд. Огорчение смешивалось с яростью: он так и не понял, что я не продаюсь. Ни за свободу от клейма преступника, ни за все деньги мира, ни за статус «любимой женщины».

На следующее утро у ворот школы меня ждал не Касьян. Вместо него там затаилось ледяное, звенящее предчувствие беды, от которого сводило челюсть. Воздух казался слишком плотным, тягучим, будто я пробиралась сквозь невидимый кисель.

В учительской царила неестественная, почти кладбищенская тишина. Коллеги, обычно громко обсуждавшие за чаем планы на день и выходки учеников, внезапно замолкали, стоило мне переступить порог. Их взгляды — колючие, сочувственные или откровенно брезгливые — обжигали кожу. Лидия Петровна поспешно спрятала глаза за монитором, а молодой историк вдруг проявил небывалый интерес к состоянию своего фикуса.

- Елизавета Михайловна, зайдите к директору, — сухо бросила завуч. Она даже не подняла глаз от журнала, но я видела, как побелели её пальцы, сжимающие ручку.

Путь до кабинета казался бесконечным. В носу стоял едкий запах валерьянки и старой кожи, которым пропитались стены приемной. Тамара Ивановна, женщина, которая ещё неделю назад ставила мои методики в пример всей области, теперь смотрела на меня так, будто я была запятнана чем-то липким и неизлечимым.

- Лиза... Елизавета Михайловна, — она замялась, судорожно перебирая какие-то бумаги, словно в них была её защита от меня. — Видите ли... Поступила жалоба. Анонимная, но подкрепленная... фотографиями.

Она выложила на стол несколько снимков. На зернистых кадрах был запечатлен Касьян. Вот он заходит в мой дом, вот он стоит на крыльце школы — мрачный, опасный, чужой для этого мира чистых тетрадок.

- На них запечатлено, как в ваш дом заходит мужчина сомнительной наружности. Тот самый, что врывался в школу. Нам не просто намекнули, нам прямо заявили: ваша тесная связь с криминальными элементами бросает тень на всё учебное заведение.

- Но это моя частная жизнь! — воскликнула я. Голос сорвался на хрип, я чувствовала, как пол под ногами становится зыбким, словно тающий лед. — Он не сделал ничего плохого! Он просто...

- Родители в ужасе, — перебила она, и в её голосе, наконец, звякнула привычная сталь, вытесняя остатки жалости. — Они называют его преступником, бандитом. И, честно говоря, глядя на эти фото, я их понимаю. Школа не может рисковать репутацией и безопасностью детей ради ваших... увлечений.

Она придвинула ко мне лист, который казался белее снега.

- Вот приказ о расторжении договора. Статья об аморальном поведении, несовместимом с педагогической деятельностью. Глупо, Лиза. Боже, как же это глупо и безответственно.

Я смотрела на буквы, которые расплывались перед глазами. Моя карьера, мои мечты, всё, что я строила годами, разбивалось о холодное слово «аморально» только потому, что я позволила себе впустить в жизнь человека, не вписывающегося в их стерильный мир.

Я вышла из школы, судорожно сжимая в руках трудовую книжку — этот жалкий кусок картона, ставший надгробием моей карьеры. Мир, который я так бережно, по кирпичику строила годами, рассыпался в прах всего за пять минут позорного судилища.

Внутри всё выжгло ледяным осознанием: это его рук дело. Касьян решил устранить «препятствие». Он хладнокровно вырезал из моей жизни то единственное, что давало мне право на гордость и независимость. Он обрубил все канаты, чтобы у меня не осталось пути назад, кроме как к нему.

Я шла по размытой осенней дороге, не замечая, как холодная грязь липнет к туфлям. Горло сдавливали спазмы — я буквально задыхалась от ярости и горького, удушающего бессилия. Он выбил опору из-под моих ног, наивно полагая, что, падая, я рухну прямо в его объятия.

- Ненавижу! — закричала я в пустоту безмолвного леса, и мой крик захлебнулся в равнодушных кронах деревьев.

Когда я подошла к дому, у самого забора - того самого, нового и пугающе мощного, - я увидела черный внедорожник. Но это был не автомобиль Касьяна. Холодный пот прошиб спину, когда из машины вышли двое. Те самые «тени», что сопровождали его невесту. Я не успела даже набрать воздуха, чтобы вскрикнуть.

- Елизавета Михайловна, хозяин просил доставить вас с комфортом, - произнес один из них. Его голос был лишен эмоций, как у робота, а пальцы перехватили мои запястья железными тисками.

- Пустите! Я никуда не поеду! - я отчаянно забилась, пытаясь ударить его, вырваться, но они даже не заметили моего сопротивления. Меня просто подхватили под мышки, как тряпичную куклу, и буквально забросили на заднее сиденье.

Центральный замок щелкнул с приговором гильотины. Двери заблокировались. Машина сорвалась с места, взметая тучи бурой грязи. Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя, как исчезает вдали мой маленький домик, моя школа, моя прошлая жизнь. Касьян перешел к крайним мерам. Он украл меня у самой себя. Раз я не согласилась на роль тени добровольно, он решил забрать меня по праву захватчика.

Через несколько часов бесконечного пути машина въехала на территорию огромного поместья, скрытого за неприступным забором. Дверь открылась, впуская в салон запах дорогого парфюма и надвигающейся грозы.

Касьян стоял на крыльце, спокойный, непоколебимый и пугающе красивый в этом ореоле власти.

- Добро пожаловать домой, Лиза, - произнес он, протягивая мне руку, и в его глазах я увидела не раскаяние, а триумф хищника. - Теперь тебе некуда возвращаться. Теперь ты - только моя.

Касьян замер на верхней ступени лестницы, небрежно засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. Белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, легкий запах дорогого табака и абсолютная, почти божественная уверенность в собственной правоте. Он выглядел до тошноты благополучным. Владелец жизни, вершитель судеб, человек, который всего несколько часов назад хладнокровно, через подставных лиц, растоптал мою репутацию.

- Ты... ты чудовище! - выкрикнула я, взлетая по ступеням. Голос предательски дрожал от едкой смеси унижения и слез, которые я поклялась не проливать перед ним. - Ты разрушил всё! Мою школу, мою работу, мою гордость! Ты подстроил этот донос, ты заставил Тамару Ивановну вышвырнуть меня на улицу, как капризный ребенок выбрасывает сломанную игрушку!