Она послушно посмотрела по сторонам. Минск, окутанный апрельской ночью, и впрямь казался живым. Несмотря на темные окна домов, отсутствие людей на улицах и почти полную тишину, в которой их шаги по асфальту отдавались гулким эхом. Но при этом вокруг ощущалась жизнь. Привычная и понятная — в деревьях, окруженных дымкой будущей листвы, из-за света фонарей казавшейся не зеленой, а желто-оранжевой; в течении реки и легком плеске воды о берега, который почти невозможно услышать за дневным шумом; в голосах ночных птиц. Но была и другая жизнь — живая и неживая одновременно. Спящие дома, отогревающие кирпичные и бетонные стены в теплом влажном воздухе весенней ночи; асфальтовые дороги, отдыхающие от потока машин и людей; фонари, набросившие на спящий город рыжеватую вуаль и довольные тем, что сейчас — их время.

В любой другой момент Стефа решила бы, что выдумывает все это — чувства неживых предметов и города в целом. Но после слов Войцеха отмахнуться от той связи, что она ощутила, было сложнее. Стефа искренне любила Минск, в каком-то смысле даже одушевляла его, но никогда раньше не думала, что одушевление города — это не метафора.

— Ты ведь увидела, да? — Войцех не спрашивал, он утверждал.

— Наверное, — она все еще не была уверена. — Если только не напридумывала сама себе.

— Ты еще подружишься с городом, — в голосе Войцеха одновременно слышалась уверенность и что-то, очень похожее на нежность. — Ты ему нравишься, поверь.

— Приятно слышать, — усмехнулась Стефа. — Это он сам тебе сказал?

— Считай, что да. Хотя “сказал” — не совсем точное слово.

— Хорошо, я готова… почти готова поверить, что город — живое разумное существо, и что ты каким-то непостижимым образом можешь его понимать и даже общаться. Но все равно, как город может быть важнее людей?

— Сложнее всего объяснять очевидные вещи, — вздохнул Войцех.

— Очевидные только для тебя!

— И тем не менее.

— Ты не станешь отвечать?

— Я попробую. Дело в том, что город — намного больше, чем человек. Не просто физически больше, или старше, нет. Город формируется сознанием и жизнями множества поколений людей, вбирает в себя века, эпохи, события и смены мировоззрений. Город — как огромная книга, в которой каждый человек — не более чем буква. И, увы, даже тем, кто живет дольше обычного человеческого срока, доводится прочесть в лучшем случае несколько глав этой великой книги.

— Но в этой книге есть и очень страшные главы, — мысли Стефы против ее воли приняли другой оборот.

— Есть, — Войцех помрачнел. — Мне довелось прочесть одну из самых страшных и горестных глав.

Они не уточняли, о чем речь, это было очевидно обоим.

— И как… — Стефа замолчала, пожалев, что решилась спросить.

— Ты хочешь знать, что я делал в то время? Выживал. Не геройствовал, не жертвовал собой.

— Даже ради города? — тихо проговорила она.

— Городу вряд ли стало бы лучше без меня. Я не мог ему помочь, магия не всесильна. Но я любил Минск. Кто знает, может, в те страшные годы город выстоял не только на подвигах и жертвах, но и на любви тех, кто умеет превращать ее в силу.

Стефа предпочла промолчать. Кто знает, как бы она повела себя, окажись на месте Войцеха. Вряд ли храбрее или благороднее. Скорее всего, бессмысленно погибла бы в самые первые дни.

Войцех тоже хранил молчание, и так они шли дальше еще какое-то время. Рассматривая ночной Минск, Стефа не особо задумывалась о маршруте. На самом деле они прошли совсем немного. Войцех выбрал путь не по прямым и широким проспекту Победителей и Немиге, он вел ее дворами и небольшими улицами, пока они не вышли к Раковской, а потом шли по ней до Петропавловского собора. Обойдя собор, Войцех, как и опасалась Стефа, остановился возле канализационного люка.

— Мы пришли.

— Вижу, — она с тяжким вздохом воззрилась на люк. — Как ты собираешься отодвинуть крышку?

Он не стал утруждать себя ответом, просто опустился на корточки и положил ладони на грязное ржавое железо. Стефа вспомнила, что захватила с собой перчатки и решила, что самое время их надеть. Пока она возилась с перчатками, крышка люка сдвинулась с места, причем совершенно беззвучно. Ну а чего она ждала? Что Войцех будет орудовать ломом? Тем более, после того, как он с легкостью расправился с замками, ведущими на крышу.

— Хорошо быть магом, — завистливо пробормотала она.

— Когда как, — он пожал плечами.

Вниз вела такая же ржавая и грязная, как сам люк, но все же довольно прочная на вид лестница. Войцех схватился руками за верхнюю перекладину и опустил ногу в темноту.

— Я пойду первым, а ты — за мной.

— Подожди, включу фонарик на телефоне, там же темень непроглядная.

— Ты сможешь спуститься, держась только одной рукой? Сомневаюсь.

— Но в отличие от некоторых у меня нет встроенных в глаза приборов ночного видения.

— Для спуска по лестнице они и не нужны. Это можно делать и на ощупь. Уверен, ты справишься.

Стефа не стала спорить и последовала за ним. В конце концов, это точно не первая лестница, по которой ей приходится спускаться в темноте. Куда они только ни лазили в детстве! Причем без мобильников с фонариками.

Тело легко справилось с задачей, представлявшейся сложной перепуганному мозгу. Ноги нащупывали нижние ступени, а руки цепко перехватывали те, что выше. Стефа мысленно похвалила себя за предусмотрительно захваченные перчатки. Все-таки хватать руками ступени, по которым только что прошлись ботинки Войцеха, а до него — множества городских сантехников — сомнительное удовольствие.

Снизу послышался звук, подозрительно напоминающий прыжок и приземление. Хотелось верить, что все-таки прыжок, а не падение.

— Войцех, ты там как? — крикнула она в темноту.

— В полном порядке, — донеслось оттуда. — Когда дойдешь до последней ступеньки — прыгай, я поймаю.

Стефа не сомневалась в том, что колдун с идеальным ночным зрением ее поймает, и все же трудно было отпустить руки и позволить себе рухнуть в кромешную тьму. За долю секунды она успела представить, как рухнет на бетон или вообще в воду, журчание которой явственно слышалось снизу. Более ужасные варианты перепуганное сознание предпочло не генерировать.

Но Войцех, конечно же, ее поймал. Из-за страхов и волнения крепкое прикосновение его рук на талии отозвалось странной теплой волной по всему телу. Руками Стефа невольно вцепилась в его плечи. Дополнительной пикантности ситуации придавало то, что она не видела Войцеха, а только чувствовала. А еще то, что даже когда ступни Стефы коснулись бетона, он не спешил ее отпускать.

— Надо все-таки достать фонарик, — пробормотала Стефа, высвобождаясь. — Я по-прежнему ничего не вижу. Правда, не так уж уверена, что хочу видеть.

— Боишься увидеть трехметровых крыс?

— Очень смешно! — Стефа окончательно отошла от накрывшего ее наваждения. — На самом деле, куда больше я боюсь основного содержимого канализаций.

— Мы все-таки не в канализации, а в коллекторе, — в голосе Войцеха послышалось что-то похожее на обиду.

— Очень надеюсь, что разница и вправду есть, — она наконец-то нащупала телефон и зажгла фонарик.

Они стояли на бетонном парапете, который служил условным “берегом” подземной реки. Такой же был с другой стороны. Бетонная дорожка казалась достаточно широкой, но отсутствие перил напрягало. К тому же, из-за сырости бетон был скользким. Стефа сдвинулась чуть ближе к стене. Стены и своды были выложены потемневшим от времени кирпичом. Пахло сыростью и грязной водой. Сверху свешивались известковые наросты, кое-где напоминавшие настоящие сталактиты. Вода, журча, сочилась по стенам, капала с потолка. Но, главное, она текла внизу.

Стефа, прожившая в Минске всю жизнь, разумеется, с детства знала про спрятанную под землю реку. Этот образ одновременно пугал и навеивал мрачноватую романтику. Но при этом она, несмотря на довольно авантюрный характер, никогда не пыталась увидеть подземную реку вживую.

И вот теперь увидела. Немига действительно была рекой. Темной, мутной, скованной каменными стенами, но рекой, а не просто потоком воды. Стефа ощутила это так же ясно, как присутствие жизни в спящих городских улицах. Течение было достаточно быстрым, и в нем, кроме силы, чудилась какая-то затаенная злость.