Я представила, как Данко, еще не успевший вкусить удовольствия от свежести и крастоы первозданной природы Внутри — ведь я ошибочно считала, что вся Внутрь такая светлая и чудесная — навсегда переберется сюда, в этот каменный могильник, где его неживую кожу покроет слой каменной пыли и ясный взгляд теплых карих глаз запорошит та же серая муть. Какую роль они уготовили ему? Каким непосильным трудом мечтали нагрузить? Или ему предназначено было стать чьим-то невидимым гостем, таким же безропотным слугой, что пробирались тайком в мой дом и наводили порядок?

Даже когда я уже почти добралась до пункта назначения, мне трудно было вообразить, что я сейчас им скажу. Как буду вымаливать у них Данко? Что они попросят у меня? Или тоже, признав бесполезной, прогонят прочь?

Я шла вдоль полукруглых каменных шатров, и редкие поселенцы, встречавшиеся на пути, внимательно и пристально смотрели на меня, оборачивались вслед, но никто не звал, не спрашивал, зачем я явилась. Меня удивило сочетание в их одежде: только кожа и грубый домотканый материал, напоминавший лен, поверх которого у женщин еще были нашиты изумительные кружева ручной работы.

Оити сказала, что начать стоит с хозяина дома, где над дверью была прибита эмблема большой хищной птицы, выкованная из меди. Этот человек был готов хотя бы разговаривать с пришельцами и мог выслушать просьбу. «Его называют Беркут. Он из тех, кто решает», — сказала Оити. Видимо, совет поселения состоял из нескольких членов — тех, кто решал.

Добравшись до дома с птицей, я увидела, что у порога меня уже поджидают. Мой визит не стал неожиданностью для хозяина дома: это было видно по его уверенному взгляду, по позе и манере держаться. Мужчина с недоброй улыбкой шагнул мне навстречу. Одет он был в том же стиле, как все в поселении, но чуть более вычурно: свободные льняные брюки, подпоясанные широкой полоской кожи с медными люверсами, и домотканая рубаха, поверх которой был наброшен кожаный жилет с металлическими заклепками. Темные волосы до плеч были зачесаны назад, открывая благородный высокий лоб. Зеленые глаза смотрели жестко, колко, а ястребиный нос придавал лицу и правда что-то птичье.

— Быстро же ты явилась, — вместо приветствия начал Беркут. — Что, не так-то просто держать кого-то там, где он не должен находиться, да? А если при этом еще знать, как тяжело ему, как больно. Какие мучения он испытывает, пока вы цепляетесь за его существование. Как раздирает его изнутри вашей противоестественной привязкой…

Меня окатило панической волной. Он все знал, и в словах мне послышалась издевка, а может, и угроза.

Это был довольно высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти с резкими, хищными чертами лица, при этом не лишенными притягательности. От него исходила почти ощутимая на расстоянии внутренняя сила. Беркут был хорошо сложен и, очевидно, прекрасно владел своим гибким, крепким телом, не совершая ни единого лишнего движения, словно они были выверены до миллиметра, однако это выглядело естественно. Несмотря на мое воинственное настроение и безмерную жалость к страдающему сейчас Данко, я не могла не оценить мужскую привлекательность Беркута, хоть в ней было при этом нечто отталкивающее, даже отвратительное. Трудно было представить, что красивое может быть одновременно настолько неприятным. Если только это не нечто чужеродное, которое воспринимается совершенно иначе. Хоть и называли этих людей «здешние», по моему мнению, им бы больше подошел эпитет «чужие».

От его ледяного, режущего лезвием взгляда меня окутала уверенность, что здесь нечего ловить, что с этим человеком невозможно договариваться, нет смысла давить на жалость и у меня ничего не выйдет. Но я все же подошла к нему. Бояться мне, насколько я знала, было нечего, пока я не мертвяк.

— Добрый вечер, — запоздало поприветствовала его я, подумав, как странно это прозвучало в таком недобром месте. Мужчина усмехнулся. — Это вы — Беркут?

— Привет, — произнес он и кивнул на эмблему птицы. — Нетрудно догадаться.

— Меня зовут Ульяна. Я из соседней деревни, пришла поговорить про…

— Да известно, за чем ты явилась, — перебил меня Беркут, усмехаясь. — За мертвяка своего просить пришла. За другим к нам и не ходят обычно. Только все просят, просят…

— Я рада, что вам уже все известно, — парировала я, решив ни в коем случае не показывать слабости и страха. — Так вы можете это остановить? Не призывать его? Он, в конце концов, здесь не умирал.

— Да какая разница? Это вовсе не важно. А так даже интереснее, — ответил Беркут, хищно щурясь, и у меня по спине пробежали мурашки. Зябко теперь было не только в поселении — холод поселился у меня внутри, расползаясь где-то в районе желудка. Я посильнее запахнула легкую кофточку, которую так непредусмотрительно набросила перед поездкой.

— Прошу вас, отпустите его. Вы же этим управляете?

— Конечно, управляем.

Он, не торопясь, осмотрел меня с ног до головы развязным, пронизывающим взглядом, и я почувствовала себя раздетой.

— Только зачем нам себя лишать рабочей силы? Ты наверняка знаешь, что мы умеем задействовать даже самые бесполезные на вид создания, — криво усмехнувшись, сказал Беркут, и я с негодованием поняла, что он имеет в виду детей и стариков. — А этот… такой молодой и сильный.

— Но что-то же можно сделать? — не сдавалась я, хотя разговаривать в подобном ключе мне всегда казалось бесполезно. Когда у власть имущего отсутствует желание идти навстречу, на какой-то компромисс, когда полностью уверен в своей безнаказанности и в праве творить что вздумается. Таких ничем не замотивируешь на маломальскую помощь.

— Как ни странно, да. С тобой у нас может сладиться, — потирая руки, вдруг сказал Беркут, и я даже отпрянула от неожиданности, чуть не оступившись на ровном месте.

— Что значит — сладиться? — растерянно пробормотала я.

— У тебя кое-что есть, очень нужное нам. Правда, не все. Но вот если ты достанешь все, а заодно отдашь то, что уже есть, мы отпустим Данко.

Я обомлела. Откуда он знал его имя?

— У нас свои каналы связи, — подбоченившись, ответил Беркут на мой незаданный вопрос. — Так как? Сотрудничаем? По рукам?

— Так скажите же, что вам надо! Если это в моих силах, то я отдам, я все сделаю. Я просто не понимаю, о чем речь.

— Зайди-ка в дом, там потолкуем. Вижу, ты замерзаешь. Здесь все иначе, да?

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Зайти в дом к незнакомцу, в его пристанище — было словно шагнуть в нечто нечеловеческое, погрузиться в чужеродную среду. Сердце отчаянно забилось, и я стала задыхаться.

— С тобой ничего не случится, если ты сама не захочешь, — непонятно добавил Беркут. — Ну же, заходи.

Он отступил в сторону, приглашая меня пройти в низенькую дверь. Изнутри лился слабый свет, но не как в наших домах — теплый, желтый, и даже не белый электрический, так называемый дневной. А серый. Мертвый какой-то свет.

— Договариваться на пороге я не стану, — предупредил меня Беркут, и я, призвав все свое мужество, шагнула в невысокий проем.

Спиной я ощутила легкое прикосновение руки — чужой и холодной, при этом касание обожгло меня сквозь одежду. Рука скользнула по волосам, будто погладив шею, затем едва заметно проведя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Неужели он позволил себе потрогать меня? Я, борясь с тошнотой и страхом, прошла в полусферу, в комнату, отделенную от других стенами из грубых камней. Внутри стоял деревянный стол, усиленный металлом, с двумя такими же лавками по бокам. Мы с Беркутом уселись друг напротив друга.

— Так что же вам от меня нужно? — с трудом выдавила я, в горле пересохло, но попросить здесь воды мне было неприятно. Казалось, что даже питье здесь будет наполнено серой пыльной мутью.

— Есть у тебя несколько особенных страничек. — Я почувствовала, как округляются мои глаза. — Ты их хранишь, как зеницу ока. Они наши. Верни их.

— И все? — непонимающе спросила я: он ведь просил еще что-то сделать.

— Нет, конечно. Эти странички, как ты уже догадалась, из книги. Мне нужна вся книга. Если ты мне ее отдашь — будет тебе твой Данко.