Теперь можно было поразмыслить над ночным разговором. Ситуация оказалась довольно банальной, хоть и мерзкой. Я об этом не раз читала, слышала от знакомых, в кино тоже поднималась подобная тема. Подобные истории я очень не любила, после них всегда будто оставался противный привкус во рту: желчная горечь от бессилия и разочарования, что на свете вообще происходит подобное. Когда-то давно хозяйка этой квартиры, одинокая пожилая женщина по имени Зоя, заключила со своей соседкой договор пожизненного содержания с последующей передачей наследства. А та поступила с ней, мягко говоря, непорядочно. Да и к сделке она сама ее подтолкнула ничем не гнушаясь.
Бабушка Зоя не была одинокой в прямом смысле этого слова. У нее была дочь Люся, с которой она очень сильно разругалась, да так, что они больше никогда и не общались. Не понравилось Зое, воспитанной в строгих правилах и традициях, что ее дочка загуляла с каким-то обормотом-нахлебником, да еще и без брака. Так поскандалили, что она, за дверь дочь выставила с криками: «Попробуй мне только в подоле принести, на порог не пущу! Даже не приближайся!»
— Так и не пришла Люська-то, — скорбно качая головой, плакала бабушка. — И ни единой весточки не прислала… Даже не знаю, где она жила все это время.
— А вы бы пустили? — серьезно спросила я, и старушка, уставив на меня мутные глаза, какое-то время молча жевала губами.
— Да куда бы я делась, — пробормотала она наконец, раскачиваясь всем корпусом вперед-назад. — Я ж в сердцах сказала. А может, мне так сейчас кажется, эх, не знаю. Все теперь в голове перемешалось. Поначалу злилась я, конечно. Я ж надеялась, что как приличная барышня она под венец пойдет, и только потом все случится. Первая брачная ночь, как полагается. Как меня воспитывали, так и я ее. А она — хвост задрала и понеслась! И обормот еще этот, нахлебник, ни кола, ни двора, не пойми откуда приехал. Небось, прописаться хотел у нас. Только я ему вот что! — Она вдруг сложила худенький кулачок в крепкий кукиш и потрясла им в воздухе, распаляясь. А потом вдруг словно осела вниз, став еще как будто меньше и тоньше, и тоненько завыла: — Ох, дура-я, дура. Что я за мать?..
В конце девяностых, когда баба Зоя стала совсем уже слабая и немощная, удалось ей разыскать через старых знакомых последний дочкин адрес, и стала она ее обратно звать, прощения просить да каяться. Ходить до почты ей уже было тяжело, поэтому она отдавала письма соседке, чтобы та отправила с оказией. А она их возьми, да прочитай. И зародилась тут у нее мысль корыстная. Это уже бабушка Зоя потом все узнала, когда смогла незримо присутствовать при разговорах соседки да ее сожителя. Письма старушкины соседка на почту не носила, дома у себя в коробочку складывала, зато сама через какое-то время писала злые, грубые ответы, да еще и отправляла района, где Зоина дочь жила. Это ж надо — не ленилась, моталась каждый раз да там бросала конверты в ящик, чтобы, если что, и к штемпелю не придрались. И уж корила-ругала в посланиях своих Зою от имени Люси, и категорически возвращаться отказывалась, и уж ухаживать за ней тем более. Мол, помрешь — так и не жалко, сама виновата.
А ведь знакомые передали Люсе, что мать про нее спрашивала, и та сама ей письмо написала. Про свою доченьку, Зоину внучку, которой к тому времени уж почти восемнадцать лет стукнуло. Сказала, что ни о чем не жалеет, хоть и живется ей трудно, и мыкались они сначала по общагам, а потом по съемным квартирам вдвоем. Только и тут соседка вмешалась. С тех пор, как узнала она про дочь, стала Зоин ящик проверять, и письмо примирения от дочери до адресата так и не добралось. Зато Люся получила мерзкий, ядовитый ответ якобы от матери, что свою ублюдушку да уродинку пусть сама в люди выводит, а бабушка Зоя знать о ней ничего не хочет. Конечно, Люся после таких слов больше и думать не могла о том, чтобы с матерью помириться.
В общем, помешала соседка примирению матери и дочери. А забежав в очередной раз к старушке, как добросердечная подруга, с молочком да хлебушком, подсунула ей заодно газетку, будто невзначай. А в ней очень удачно оказалась статья про договор пожизненного содержания, как это хорошо и удобно для одиноких стариков. После недавнего развала Союза пожилые люди, привыкшие к совершенно иной обстановке, были слишком доверчивы. Они и сейчас-то не шибко хитрые на старости становятся, а уж тогда, когда многие даже двери не запирали, доверяя соседям и знакомым…
В общем, подвела она несчастную бабушку к этому шагу, и первые пару месяцев после заключения договора действительно о ней заботилась. Прибиралась в квартире, покупки делала, даже готовила. А потом — словно подменили ее. Видно, решила, что зажилась слишком бабушка Зоя. И с тех пор жизнь старушки превратилась в ад на земле.
Бабушка из дома уже не выходила, почти не поднималась с кровати, еле передвигалась. Соседка на пару с сожителем постоянно оскорбляли ее, обсуждали прямо при ней, говорили гадкие вещи. А еще кормили испорченной едой, а то и вовсе покормить «забывали». Не мыли ее, не стирали вещи. Бабушка Зоя пыталась как-то сама помыться, да расшиблась, поскользнувшись в ванной, и больше не отваживалась сама туда залезать. И вот в дурно пахнущей, давно не убираемой квартире, питаясь чуть ли не помоями, от которых часто болел живот, доживала свой век старушка, ругая свою судьбу и себя за поступок с дочерью, а иногда, забывшись, и дочь ругала за неблагодарность, злопамятность и эгоизм. Пока в один печальный день от отчаяния и боли не наглоталась таблеток со снотворным в таком количестве, что уже не проснулась.
Вскрытие делать не стали, решив, что пожилая женщина умерла от естественных причин. Признаков насильственной смерти не обнаружили, а квартиру соседка перед вызовом скорой выдраила до безупречного состояния и саму бабушку помыла, переодела в чистое, сменила постельное белье. Поэтому для врача были налицо уход и забота. Хотя, кто знает, может и деньжат тому перепало от соседки, времена были такие, что легко подобные вещи проходили. В общем, квартира по договору досталась соседке, как та и задумывала.
А бабушка Зоя, которая теперь могла беспрепятственно бродить по квартире, никем не замеченная, вдруг услышала столько страшных вещей о своей судьбе и о том, как готовилась эта афера, что выцарапала бы желтыми старческими ногтями глаза этой «змее подколодной», если бы могла до нее дотронуться. Но увы, ей оставалось только беззвучно заливаться горькими слезами, да шататься неприкаянно из комнаты на кухню — иногда по коридору, а иногда и сквозь стену.
Видела она своими мертвыми глазами и письмо о внучке Викусе, о которой даже не знала. Слышала мертвыми ушами, как соседка, наполняя до краев шкалики водкой, чтобы отметить «благополучное завершение предприятия», со смехом говорила сожителю, что бабка наконец окочурилась, а то она уже начинала бояться, что никогда не помрет и что придется что-то посерьезнее придумывать, чем голодовка или испорченная еда. Наблюдала, как та впервые за долгое время убирала квартиру, как, кривясь от брезгливости и отвращения, протирала мыльной губкой безжизненное тело покойницы, стараясь не повредить, чтобы не вызвать подозрений, как выбрасывала пустые упаковки с таблетками и предсмертную записку, которую все же накарябала бабушка Зоя для дочери — еще раз прощения попросила.
— Эх, повезло, что я перехватила письмо от Люськи. Та чуть все дело не испортила, сама вдруг написала, — хвасталась за трапезой соседка сожителю — худому и очень подвижному мужичку с вечно красным лицом. — Ты представляешь, у нее еще какая-то внучка нарисовалась, совершеннолетняя. Пищала что-то про законодательство, на юридическом учится, наверное. Докопаться хотела, но у нас все законно, ей квартирку не отобрать. Не придерешься. Померла своей смертью — так патологоанатом засвидетельствовал! Эх, жаль только, что Зойка в однушке жила, а вот бы еще трешку найти с такой же бабкой!
Вскоре ловкая соседка обменяла обе квартиры — свою и незаконно унаследованную — на одну, побольше, и переехала. А бабушка Зоя осталась здесь почти на долгих тридцать лет безмолвно встречать и провожать новых жильцов: они почему-то часто сменялись.
