Ну, я знаю, что он из Ирландии. Ладно, это мне известно. Он говорил о маленьком прибрежном поселке. И я ему верю. Всем нутром чувствую, что это правда.

Но все же я не знаю его прошлого. Не знаю, кто он, когда не смотрит на меня так, словно я — его спасение.

Одно мне известно точно: я определенно в него влюбилась. Опасно, всепоглощающе, до застрявшего в горле сердца. В мужчину, который является полной противоположностью мальчишкам, с которыми общается Миа. Тем, что гоняют на машинах и напиваются в хлам дешевым пивом.

Но мне нужно жить дальше.

Поэтому я пытаюсь.

В жизни должно быть что-то помимо мужчины, которого я не могу получить.

Когда Миа приглашает меня на футбольный матч, я соглашаюсь, потому что стараюсь.

Стараюсь почувствовать себя нормальной.

Стать нормальной.

Но парни, с которыми она меня знакомит?

Они всего лишь мальчишки.

У них нет жесткой щетины, которая так приятно царапает кожу. Ни у одного нет рук, способных обхватить твою талию так, словно она священна. Ни у одного во взгляде не сочетаются опасность и преданность.

Они не похожи на Шеймуса.

Моего Шеймуса.

Мальчишка рядом со мной рассказывает о видеоиграх. О занятиях по статистике. О том, как трудно сдавать промежуточные экзамены. Я смотрю на него и шумно выдыхаю.

Он понятия не имеет, насколько тяжелой бывает жизнь. Мать до сих пор выдает ему деньги на карманные расходы.

Интересно, этот мальчик хоть раз держал оружие? Смог бы твердой рукой прицелиться и выстрелить кому-нибудь точно между глаз, защищая любимого человека?

Вряд ли.

Я вздыхаю.

Сидя среди детей, играющих во взрослую жизнь, я понимаю, что мне не место в этом мире.

Возможно, никогда и не было.

Я родилась и выросла в Братве.

Мысль о том, что я навсегда останусь там, среди старых правил, негласных кодексов, пролитой крови и верности, пугает меня.

Но не так сильно, как эта пустота.

Я знаю, кто мне нужен. Тот, кто знает. Кто понимает. Кто уже подсчитал цену такой жизни, как моя. Кто не дрогнет перед последствиями.

Я настолько погружена в свои мысли и тоску, что все происходит слишком быстро.

Только что я смеялась над шуткой, которую даже не услышала, делала вид, что мне не все равно, какой счет в игре или насколько странная прическа у какого-то преподавателя, пока кто-то настойчиво требовал моего мнения о маникюре и стрингах для предстоящей поездки.

Напиток плещется в моей руке. Меня мучает жажда, и я залпом выпиваю все до последней капли.

Зрение затуманивается, а затем каким-то образом…

Я остаюсь одна.

Толпа отделяет меня от остальных.

В висках пульсирует боль. Я не могу сфокусировать взгляд. Смотрю на телефон, пытаясь вспомнить, что произошло.

Какого черта творится?

Почему с моим телом что-то не так?

Почему мне кажется, будто я уплываю из самой себя?

Боже мой. Неужели кто-то…?

Что я выпила?

Как сюда попала?

Я спотыкаясь двигаюсь вперед, пытаясь вернуться к трибунам стадиона, когда чья-то рука хватает меня за запястье.

— Эй, красавица.

Я едва его знаю. Какой-то парень из тех, с кем нас познакомили раньше. Даже не помню его имени. И это не тот придурок, который без конца ныл из-за оценки по статистике.

Я почти его не замечала.

Кажется, он сидел позади нас?

Он улыбается так, словно я ему что-то задолжала.

— Что ты со мной сделал? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Моя голова… Ты мне что-то дал? Ты, блядь, чем-то меня накачал, да?

Меня захлестывает ярость.

Я Зоя, мать ее, Копылова.

Мои братья перерезали бы ему гребаное горло и оторвали конечности от тела. Да черт, даже сестра сделала бы это.

Я пытаюсь ударить его, но руки кажутся неподъемными. Я словно плыву. Голос дрожит.

— Оставь меня в покое.

Кожа горит, мне слишком жарко. Сердце бьется бешено и неровно. У меня недостаточно сил, чтобы вырваться.

Какой жалкий, гребаный ублюдок подсыпает наркотики в чужую газировку?

Он приближается. Я собираюсь закричать, но его ладонь зажимает мне рот.

— Нет, — рычит он. — Даже не думай. Ты не будешь устраивать сцену.

— Оставь меня в покое, — снова пытаюсь сказать я, на этот раз громче. — Не трогай меня.

Я лезу за телефоном в карман, пальцы дрожат. Можно позвонить Рафаилу, Родиону или Семену. Любой из братьев приедет.

Но если я это сделаю…

Притворству придет конец.

Учеба? Забудь.

Свобода? Останется лишь воспоминанием.

Вместо этого я улыбаюсь сквозь панику.

— Ладно, ладно. Давай сделаем селфи, — ласково предлагаю я. — Ты ведь хочешь доказательство, правда? Секс под трибунами? Звучит возбуждающе.

Он хмурится.

— Убери телефон.

Я слышу голоса. Далекие, отдающиеся эхом.

— Эй? Зоя? Куда вы там делись?

Парень напрягается и отступает на шаг.

— Не двигайся, — шипит он.

Изо рта у него воняет выдохшимся пивом.

— Оставайся, блядь, здесь.

Как только он отворачивается, я действую не раздумывая. Дрожащими пальцами пишу Шеймусу.

Времени почти нет.

Зоя: Помоги. Под трибунами стадиона «Бобола». Меня накачали наркотиками. Не могу сопротивляться.

Руки трясутся.

Дойдет ли сообщение?

Не знаю.

Не знаю.

Через несколько секунд на экране появляется ответ. Облегчение разливается по венам.

Шеймус :Твою мать.

Шеймус: Оставайся там.

Шеймус: Я уже еду.

Шеймус: Что бы ты ни делала — НЕ УХОДИ.

Шеймус: ТЯНИ ВРЕМЯ.

Как?

Как тянуть время с мужчиной, который пытается причинить мне боль?

Он возвращается, а я заставляю себя улыбнуться. Голос дрожит, мысли спутаны.

— Что ты им сказал?

— Что нам нужно побыть наедине всего минуту.

Я выдавливаю смешок.

— Тебе достаточно одной минуты?

Колени подгибаются.

Я падаю, словно ноги полностью отказали. Давлюсь рвотным позывом.

А затем меня тошнит.

Прямо здесь.

На бетон.

— Фу, какая мерзость, — стонет он, отступая.

— Сам виноват, — выплевываю я, вытирая рот и для убедительности снова изображая рвотный позыв. — Ты что-то подсыпал мне в напиток. И чего ждал? Что я в тебя влюблюсь?

Он злобно рычит и толкает меня.

Я падаю, с силой ударяясь головой о конструкцию под трибунами.

Кровь стекает в глаз.

Боже мой.

Именно об этом предупреждал Рафаил. Именно этого я должна была избегать.

И все же я здесь.

Под трибунами.

Среди детей.

И я больше не намерена притворяться. Мне всего двадцать, но я не ребенок.

Я родилась во время войны, выросла среди преступников и пережила жестокое убийство собственных родителей.

Мне не место в этом мире притворной нормальности.

Я нащупываю нож, спрятанный в ботинке, но не доверяю себе настолько, чтобы пустить его в ход.

Он слишком крупный.

Слишком быстрый.

Если я полосну его, а он успеет меня схватить, цена окажется слишком высокой.

Я всегда ношу с собой нож, потому что на территории учебного заведения нельзя иметь при себе оружие. Его бы обнаружили — и мне конец. Но ножом трудно управляться в подобных ситуациях.

Раздается визг тормозов.

Он здесь.

Не понимаю, как можно одновременно испытывать облегчение и ужас, но я испытываю.

Мы недалеко от паба, однако он, должно быть, летел сюда быстрее ветра.

Шаги…

Быстрые. Размеренные. Тяжелые.

И вот он появляется.

Шеймус.

Весь в черном, с головы до ног.

В его глазах жажда убийства.

Он не говорит.

Он действует.

— Какого хрена? — выпаливает парень за секунду до того, как Шеймус набрасывается на него.

Никаких предупреждений.

Никаких слов.

Только насилие.

Один удар.

Второй.

Треск костей сменяется криками.

Это не драка, а приговор.

Шеймус рывком ставит идиота на ноги. В его руке поблескивает нож, извлеченный откуда-то, чего я даже не заметила.