Дома все было так же: Рафаил во главе стола, а мы все вокруг. Теперь, когда мы разъехались, вступили в брак и редко бываем дома, Рафаил ввел обязательные воскресные ужины раз в месяц.

Никаких отговорок.

Лучший день каждого месяца.

Бронвин наклоняется вперед, в ее взгляде нет ни колебаний, ни извинений.

— Теперь, когда Шеймус вернулся… Россия может потребовать его выдачи? Он ведь сбежал из-под стражи? Они захотят его вернуть?

По позвоночнику стекает холодок.

О боже.

Почему мне ни разу не пришло это в голову? Российские власти все еще могут захотеть его вернуть.

Я резко смотрю на Шеймуса, но он даже не вздрагивает. Остается невозмутимым. Его пальцы снова обхватывают мои и мягко, размеренно поглаживают.

Безмолвное утешение.

Вместо него отвечает Кинан: — Вероятность экстрадиции невелика. Политическая обстановка изменилась. Большая часть наших союзов пока не пострадала.

Он бросает на Шеймуса многозначительный взгляд.

— Не высовывайся. Никаких громких заголовков и фейерверков. Ничего показного, пока пыль не уляжется. Понял?

— Да, сэр, — отвечает Шеймус, стиснув челюсть.

Я невольно думаю: никаких заголовков и фейерверков — возможно, именно так он и предпочитает править.

Тихо.

Эффективно.

Беспощадно.

Кинан снова обращает внимание на тарелку, разговор переходит на другую тему. И я начинаю понимать, как Шеймус научился править: не повышать голос, а говорить лишь тогда, когда необходимо.

Его глаза находят мои, словно говоря:Я не боюсь. И тебе не нужно.

Боюсь ли я?

Возможно.

А может, просто чувствую себя потерянной, словно рыба, выброшенная на берег. Но страх — не совсем верное слово.

Не совсем.

— Все действительно очень вкусно, — искренне и мило говорит Бронвин. — Только Шеймус мог найти женщину, которая умеет готовить, именно тогда, когда она нам понадобилась.

Ее жизнерадостность заразительна. Я улыбаюсь.

— Спасибо. Мне правда нравится готовить.

— Научишь меня? — спрашивает она.

Эш фыркает. Кейтлин легонько хлопает его по руке.

— Эш, будь добрее.

Но он лишь качает головой.

— Если ты научишь Бронвин готовить, мы признаем тебя чудотворицей.

Я тихо смеюсь и отправляю в рот кусочек курицы.

— Начнем с малого. Возможно, с тостов.

Шеймус мне подмигивает.

Мое сердце не трепещет.

Оно делает сальто.

Пусть мы женаты, пусть уже несколько месяцев наши жизни тесно переплетены, но он все еще так на меня действует.

И я хочу его.

Господи, как же я его хочу.

По столу передают вино, разговор становится мягче.

Все кажется почти нормальным.

— А где остальные? — спрашивает Шеймус, слегка понижая голос.

Он поворачивается ко мне.

— У меня ведь есть и братья.

— Скоро я тебя с ними познакомлю, — отвечает Кинан. — Пока тебя не было, мне пришлось отправить их на небольшую разведку. Позже введу тебя в курс дела. Завтра, — продолжает он. — К тому времени здесь соберется вся семья.

Ура.

— Я могу нанять кейтеринг… — начинает Кейтлин.

Но Кинан перебивает ее, не сводя с меня глаз.

— Можешь. А можешь дать Зое еще одну возможность приготовить ужин.

Вызов.

Его улыбка не достигает глаз.

— Ты бы хотела?

Он испытывает меня.

Я выдерживаю его взгляд, не дрогнув.

— С удовольствием. Дома я постоянно готовила для своей семьи.

Тишина.

Никто не отвечает.

И мои щеки снова начинают гореть.

Моя семья.

Их враги.

Шеймус наклоняется, касаясь губами моего уха.

— На сегодня с меня достаточно общения. Пойдем.

Он встает.

— Спасибо за ужин, — говорит он, протягивая мне руку.

— Я приготовила для вас твою старую комнату, сын, — говорит Кейтлин, поднимаясь, чтобы его обнять. — Я рада тебя видеть. Рада, что ты вернулся.

Кинан кивает Шеймусу, но не встает.

— Увидимся сегодня вечером. Я хочу рассказать, что произошло за время твоего отсутствия.

— Да, сэр, — отвечает Шеймус.

Он направляется к двери.

— Что ж, все прошло неплохо, — бормочу я с легкой иронией и удивлением, словно сама не ожидала такого исхода.

Шеймус медленно и сдержанно улыбается мне, но за этой улыбкой скрывается нечто личное.

Предназначенное только для меня.

Когда мы остаемся в коридоре одни, дверь за спиной защелкивается, отсекая приглушенные голоса и оставшееся по ту сторону напряжение. Здесь тише. Темнее.

Такая тишина позволяет правде выходить наружу.

Он без колебаний тянется ко мне, словно нуждается в прикосновении, обхватывает ладонью мой затылок. Его рука теплая и надежная. Затем он прижимается лбом к моему, и наши дыхания смешиваются в крошечном пространстве между нами.

— Я люблю тебя, Зоя, — шепчет он.

Вес этих слов мягко, но неоспоримо оседает в моей груди.

— Прости меня.

— За что? — спрашиваю я, уже понимая, что причина не одна.

Она никогда не бывает одна.

— Мне жаль, что именно так тебе пришлось войти в мою семью, — отвечает он. — Хотелось бы, чтобы они приняли тебя лучше. Чтобы все было проще.

Я тихо выдыхаю.

— Я знала, на что иду, Шеймус. Думаешь, если бы мы сели ужинать с моей семьей, они встретили бы тебя дружелюбнее?

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Думаю, твоя семья еще добрее, чем была бы моя.

Он тихо, хрипло смеется, и этот звук вибрирует в его груди.

— Ты слишком легко прощаешь, Зоя, — хрипло бормочет он.

— Разве? — спрашиваю я, склонив голову набок.

Но он прав. Я простила его за то, что он меня оставил, возможно, по уважительной причине, но все же.

И за свою жизнь простила многое.

То, о прощении чего большинство людей даже не задумалось бы.

Я примирилась с чудовищами.

— Идем, — говорит он, и его тон меняется, под словом проскальзывает желание.

Его губы приближаются к моему уху.

— Я хочу остаться с тобой наедине.

Сердце сбивается с ритма.

Коридор полутемный, освещен лишь лунными лучами, проникающими сквозь узкие окна. Дом красив той тщательно сохраненной древней красотой, которой обладает ирландское поместье, видевшее, как множество людей приходили и уходили. Он ведет меня на второй этаж, поворачивает налево и направляется по длинному тихому коридору. Наши шаги поглощает толстый серый ковер, мягкий под ногами.

— Здесь жило много семей, — говорит он. — Когда-то дом трещал по швам. Отцу пришлось надстроить целый этаж. Многое переделали.

Я почти вижу, как по этим коридорам носятся дети. Слышу густые акценты и вспыльчивые голоса, грубоватую нежность и яростную преданность.

— Вот эта, — говорит он, останавливаясь перед черной дверью. — Это моя комната. Была моей с тех пор, как я был маленьким.

Он открывает незапертую дверь — совсем не такую, как тяжелые двери с засовами у меня дома, — впускает меня и тихо закрывает ее.

Я медленно вдыхаю.

Осматривая комнату, чувствую, как успокаивается сердце. Здесь строго. Мужественно. Безупречно чисто. Как и в его собственном доме, все пространство настолько пропитано им, что простая ваза с красными розами на полке сразу говорит: здесь побывала Кейтлин.

Как только дверь защелкивается, он поворачивается ко мне и берет за подбородок. Его поцелуй неторопливый. Не дикий и не жадный, а мягкий и осознанный.

Тихое заявление прав.

Я таю в нем.

Жар между нами нарастает, но это не пламя, а нечто более медленное.

Тлеющее.

Близость, одновременно похожая на утешение и опасность. Его прикосновения благоговейны, словно он напоминает: теперь это мы.

Эта комната.

Эта ночь.

— Сегодня мы отдохнем, — шепчет он.

А через мгновение добавляет: — Или… возможно, сегодня попытаемся зачать ребенка.

Я моргаю.

— Попытаемся зачать ребенка…

— Ага, — отвечает он. — Это ведь была твоя идея?

— М-м-м. — Я киваю.

Я по-прежнему считаю это надежной стратегией, с которой не смогут спорить ни его отец, ни мой брат.